Я дергаю за оковы, пытаюсь разорвать их, ослабить, что угодно. Но они крепки, как камень, вокруг моих запястий.

— Продолжай, — бормочет он. — Мне нравится смотреть, как ты сопротивляешься. Хотя тебе следует поберечь силы. Наша свадебная вечеринка уже в ожидании.

Слова скользят по моему позвоночнику, как масло, и я не могу унять дрожь. — Тебе понравится, когда я буду унижать тебя перед твоими мужчинами?

Мой голос… он хриплый. Хриплые слова вырываются из пересохшего горла.

Мне нужно выпить. Оружие. Что-нибудь.

В отсутствие ни того, ни другого мне приходится обходиться тем, что есть.

В его голосе звучит почти скука, когда он отвечает. — Тебе будет чрезвычайно трудно унизить меня. Мне наплевать, даже если мне придется тащить тебя туда в цепях, брыкающуюся и кричащую. В конце концов, ты научишься, и это будет еще приятнее, когда ты сломаешься.

— Разве ты не предпочел бы, чтобы я послушно вошла? — Я обдумываю эту мысль, держу ее в пределах его досягаемости. — Проигравшая? Уверяю тебя, во мне еще много сил для борьбы. Но я готова оставить это… на потом. Пусть у тебя будет твой маленький момент славы, Азанте. За обмен, конечно.

Слова имеют кислый привкус на моем языке, но я заставляю себя произнести их, предлагаю их ему. Тишина затягивается, его пальцы постукивают по бедру. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. Бледно-голубые глаза смотрят на меня в ответ.

Он смотрит на меня так, словно я... вещь. Не человек.

Трофей.

Я выдерживаю его пристальный взгляд. — Ну?

— В обмен на что?

Дыши.

— Отправь координаты нашей встречи на телефон Джованни Фаско, — выдыхаю я. — Вот и все.

Нога за моей спиной исчезает, когда он наклоняется. Сальваторе осматривает меня, его глаза скользят вверх и вниз. — И в обмен ты будешь… вести себя прилично.

Я облизываю губы. — Только на время вечеринки.

Потому что то, что произойдет после этого… Я не смогу смириться с этим. Я не могу.

Он достает свой телефон, больше ничего не говоря, и я задерживаю дыхание.

Если он сообщит местоположение Джио…

Найди его, я молча молюсь. Найди его, Джио.

Мои глаза закрываются, когда перед глазами возникают образы. Мы потеряли слишком многих сегодня вечером. Все мы. Так много.

Мой отец мертв.

Фрэнк В'Ареццо мертв.

Пол Морелли мертв.

И Беа… Пепе…

Я не могу думать о них. Пока нет. Поэтому я перевожу дыхание, слыша характерный щелчок снимаемой фотографии.

Что?

Мои глаза открываются, когда я смотрю на Сальваторе. Он печатает, на его лице легкая улыбка. — Значит, договорились?

Он игнорирует меня, ожидая, пока закончит отправлять, прежде чем поворачивается ко мне. И я смотрю на экран телефона, который он протягивает.

Любая надежда, которая у меня была… она исчезает.

Фотография — меня, связанной и растрепанной, находится прямо над коротким сообщением. Он отправил сообщение Джио. Но не то, на которое я рассчитывала.

«Делай, как тебе говорят, Фаско. Или результат увидишь на следующем фото.»

— Лучиано Морелли умрет сегодня ночью, — бормочет Сальваторе, пока я продолжаю смотреть на экран, желая, чтобы сообщение сменилось чем-нибудь другим. — С линией Морелли покончено, активы будут разделены между казной Корво и Азанте. У Cosa Nostra новый лидер. Впереди новая эра. А Фаско и В'Ареццо будут делать именно то, что им скажут.

Его большой палец проводит по моей щеке. — Или ты будет той, кто заплатит за это.

Холодный гнев и боль скручиваются в моем животе: вина, ужас и горе.

Люк умрет на этом шоссе. Если он еще не мертв.

Большой палец Сальваторе оказывается слишком близко к моему рту, и его рев боли наполняет машину, когда я впиваюсь в него зубами, прикусывая в надежде, что он потеряет гребаный палец, когда кровь наполняет мой рот.

Он с ревом вырывает его, и я выплевываю кровь прямо ему в лицо, наслаждаясь яростью, когда капли попадают ему в лицо, как пули, которые я мечтаю в него выпустить.

— Посмотри в зеркало, — рычу я. — Будет еще много крови, когда я закончу с тобой, Азанте.

Я собираюсь убить его. При первой же возможности я собираюсь увидеть, как свет померкнет в его глазах, в качестве моего собственного проклятого одолжения остальному миру.

За всех, кого он отнял у меня, я заставлю его заплатить.

Сальваторе Азанте — ходячий труп.

Его смех действует мне на нервы, когда он достает из кармана носовой платок, вытирает лицо и оборачивает его вокруг большого пальца, чтобы остановить кровотечение. — Ломать тебя станет моим новым любимым занятием, жена.

Он смакует это слово, выплевывает его, как наказание. — И ты, кажется, кое-что забыла, Катарина.

Я не забыла. Я надеялась, что он забыл, что ее это не коснется, по крайней мере, до тех пор, пока Данте не найдет ее.

Они найдут ее. По крайней мере, я должна в это верить.

Найдите ее.

— Я добьюсь твоего послушания, — он подчеркивает каждое слово, каждую каплю яда, слетающую с его тонких губ. — Или твоя дочь поплатится за это. Обсуждать больше нечего, если только ты не хочешь точно знать, сколько костей предстоит сломать. Удивительное количество для такого маленького, хрупкого тела.

Если бы я стояла, у меня бы подкосились колени. А так мое тело оседает на пол, и Сальваторе издает удовлетворенный звук. — Я рад, что мы понимаем друг друга.

Как ловко была расставлена ловушка. И мы попали прямо в нее.

Люк. Сломанный и истекающий кровью лежит на земле.

Данте и Джио, вынужденные подчиняться или смотреть, как меня наказывают за их неповиновение.

И Дом… Я поджимаю губы. Сальваторе не упомянул Доменико в своем злорадстве. Где он? Какой план у Маттео на его счет?

Мне жаль, Дом. Мне так жаль.

Что касается меня самой… это понимание начинает доходить до меня.

Они ведут себя хорошо ради меня.

Я веду себя хорошо ради нее.

Подчиняемся.

Наша единственная надежда на то, что они найдут Алессию, найдут мою дочь и заберут ее у Маттео, чтобы дать нам шанс на победу. Чтобы дать мне шанс на победу.

Потому что я не могу по-настоящему сопротивляться, пока они этого не сделают. Мои руки связаны так же крепко, как железо, которыми они сейчас скованы.

А пока… Я сглатываю.

Катарина Азанте.

И знание, которое скрывается под этим именем, знание того, что должно произойти среди неопределенности… мои руки, мои ноги начинают дрожать.

Ради нее я сделаю это. Я буду высоко держать голову и приму все, что они в меня бросят. Я выживу, и я прикончу их за то, что они сделали с нами.

К черту имя Азанте.

Уже знакомый напев звучит в моей голове, когда машина замедляет ход. Останавливается. Я цепляюсь за эту мысль, цепляюсь за то, кто я есть, когда дверь плавно открывается.

Я гребаная Ворона. Неважно, какое имя они пытаются мне навязать.

Я Катарина Корво.

И я не буду кричать.

Лай — первое, что я слышу, когда Сальваторе вытаскивает меня из машины, его рука хватает меня за плечо, когда я спотыкаюсь, острые камни впиваются в подушечки моих босых ног. Мои каблуки исчезли, затерянные в борьбе и оставленные в машине позади меня, когда я поднимаю голову.

Десятки собак на поводках злобного вида прогуливаются по периметру металлически-серой крепости, возвышающейся над нами. Каждого из них держит на привязи одинаково злобного вида люди в черном с пистолетами, пристегнутыми к груди.

В здании передо мной нет ни мягкости, ни декора. Ничего, что могло бы передать ощущение дома.

Только эти бесконечные серые стены, вздымающиеся ввысь; маленькие узкие окна, встроенные через неравные промежутки.

Это похоже на тюрьму. Я бесстрастно смотрю, как Сальваторе убирает мои волосы назад. Его дыхание касается моего горла. — Добро пожаловать домой, Катарина.