— Для тех, кто уже ушёл, — ответила она, глядя куда-то сквозь меня. — А ты — живой. Вот и иди, живи.

Она напоследок провела ладонью по моей щеке, оставив ощущение уходящего тепла, и её глаза подозрительно заблестели.

— Я так рада за тебя, Егорушка… Прощай. И вспомни всё, чему я тебя учила. Всё пригодится.

Мама мягко, но непреклонно толкнула меня в грудь.

— Уходи.

Я хотел крикнуть, удержать её, но уютная кухня уже стремительно растворялась, унося с собой запахи корицы и тепла. Пространство затапливала привычная тьма, сквозь которую издалека донёсся её тающий шёпот:

«Мой мальчик… будь счастлив…»

А затем этот шёпот сменился резким, встревоженным женским голосом:

— То-Рек! То-Рек, проснись же!

Я распахнул глаза и сел на подстилке. Сон разбился. Снова вонючая шкура, тлеющий костёр и Нэра, которая испуганно вглядывалась в моё лицо. Рядом с ней, сжавшись в комок, сидели двое чумазых детей и испуганно таращились на меня, как на ожившего мертвеца.

Женщина торопливо прижала ладонь к моему лбу, проверяя, нет ли жара.

— Ты кричал во сне, То-Рек. Говорил на чудном языке. Тебе снились предки? — Её голос дрожал от суеверного ужаса. — Они звали тебя обратно в свои чертоги?

— Я в порядке, Нэра, — хриплые слова давались с трудом, язык казался сухим и шершавым, точно наждак. — Воды дай. Пить.

Она с облегчением выдохнула и протянула мне вчерашнюю плошку. Я жадно осушил её до дна и принялся методично осматривать своё новое жилище.

Очаг располагался строго по центру пещеры. Из обитателей пока наблюдались только трое: Нэра и пара мелких чертенят. Старик Барк и рыжий Вел куда-то испарились.

Мой взгляд зацепился за плоский валун неподалёку, густо покрытый бурыми пятнами запекшейся крови. «Разделочный стол для дичи, — хладнокровно оценил я. — Или жертвенный алтарь. Разберёмся по ходу пьесы».

У стен в беспорядке валялись грубые плетёные корзины из прутьев. Уже неплохо. Ремесло им знакомо. Рядом с выходом красовалось копьё с массивным каменным наконечником, прикрученным жилами к древку. Из трещин в скале торчали деревянные жерди, на которых сушились пучки каких-то трав.

Верёвки, связывающие конструкции, выглядели самодельными, скорее всего, были свиты из сухожилий или полосок сыромятной кожи.

На полу под ногами хрустел первобытный культурный слой: осколки костей, кремневый отсев, сухая трава, ветки и вековая грязь.

«Привет, каменный век, — мысленно усмехнулся я, потирая переносицу. — Поздравляю, капитан, ты крупно попал».

Что я вообще помнил из школьного курса истории об этой эпохе? Да сущие крохи.

Неандертальцы — приземистые, ширококостные, нечеловечески сильные, с мощными надбровными дугами, но вроде как уже вполне разумные. Кроманьонцы — наши прямые предки, повыше, поизящнее, с развитым социумом. И где-то там ещё пробегали денисовцы, чьи кости откопали на Алтае.

Но я, чёрт возьми, медик, а не археолог.

Я снова перевёл взгляд на детей — лохматые, грязные, но если их отмыть, лица окажутся вполне обычными. А вот Нэра отличалась: плотная, широкоплечая, с массивной челюстью и выраженными надбровными валиками. Похоже на какую-то переходную форму или результат смешения племён.

Свои новые руки я тоже изучил детально. Кожа посветлее, чем у женщины, но изрядно загорелая. Тонкие, но жилистые предплечья, ладони сплошь в рабочих мозолях, на пальцах — следы старых ожогов и мелких порезов. Механика в норме, а мышечную массу мы нагуляем, дело наживное.

Я непроизвольно улыбнулся.

«Ладно. Глаза боятся, а руки делают, как батя говаривал. Начнём с элементарного — с гигиены и элементарного порядка. Сделаем из этого склепа нормальный дом, а из этих забитых людей — племя, способное выжить».

Поставив плошку на землю, я упёрся руками в пол, напряг поясницу и решительно поднялся во весь рост.

Тело тут же повело в сторону, голова закружилась, но я удержал равновесие, широко расставив стопы.

Пять лет в кресле давали о себе знать — мозг напрочь забыл алгоритмы ходьбы, да и сам пацан был истощён болезнью.

Интересно, кстати, от чего он загнулся? Внешних повреждений нет, если не считать жутковатую подсохшую корку ритуального надреза на груди, который Барк вчера замазал своей жижей. Судя по всему, старик вскрыл парню кожу, чтобы выпустить кровь и «открыть врата» для моей души.

Я аккуратно ковырнул край болячки ногтем — держится намертво, лучше не трогать, пока сама не отвалится.

Я стоял, слегка покачиваясь, чувствуя, как мышцы ног крупно дрожат от непривычной нагрузки. Но это была правильная, чертовски приятная дрожь. Так вибрирует мотор машины, которую завели после многолетней консервации.

Я сделал пробный шаг. Затем второй.

Ноги работали! Я физически осязал холодный шероховатый гранит под босыми подошвами и ловил волны тепла от костра. Это было сродни экстазу.

— То-Рек, ты зачем встал? — Нэра всплеснула руками, испуганно глядя на мои маневры. — Нельзя ходить! Упадешь! Барк строго-настрого запретил тебе подниматься!

— Я в порядке, Нэра, — ответил я, стараясь говорить уверенно, но голос прозвучал глухо и отрывисто.

Мне хотелось выдать длинную, успокаивающую тираду, но речевой центр нового мозга отчаянно буксовал, выдавая лишь короткие рубленые фразы. Ничего, языковой барьер мы взломаем.

— Барк… где он?

— Барк и Вел ушли на дальнюю тропу, на охоту, — женщина растерянно развела руками, усаживая детей поближе к себе.

Вел, значит. Тот самый рыжий попрыгунчик.

Тут мой взгляд упал на её силуэт, и я мысленно чертыхнулся. Под свободной шкурой отчётливо угадывался круглый, большой живот.

Она беременна? И судя по форме — роды со дня на день.

«Прекрасно, просто классика жанра, — подумал я, потирая лоб. — А где, интересно, остальные мужики этого славного рода? Не от столетнего же Барка или сопливого Вела она понесла». Значит, дееспособные охотники либо ушли, либо… их больше нет.

Голова снова предательски поплыла, и я, решив не искушать судьбу, плавно опустился обратно на лежанку. Ноги сами собой подогнулись, скрестившись по-турецки — сработала мышечная память прошлого хозяина. Уже хлеб. Значит, базовые навыки тела мне достались по наследству, раз уж ментального багажа пацана в моей голове не обнаружилось.

«Так, стоп. А где я географически?» — этот вопрос заставил меня нахмуриться. Насколько рельеф планеты здесь отличается от моего времени? Если это Алтай — вокруг должны быть предгорья и степи.

Если Кавказ — скалы и ледники. А если вообще какая-нибудь доисторическая Европа или Африка? Как определить? Придётся дождаться ночи, выйти наружу и сориентироваться по звёздам. Если Полярная звезда на своём законном месте — мы хотя бы в Северном полушарии.

С климатом и фауной сложнее, за тысячелетия тут всё могло перевернуться с ног на голову. Единственный маркер — из проёма пещеры дует ощутимым, бодрящим холодком. Точно не тропики.

Ладно, звёзды подождут. Сейчас на повестке дня стоял более насущный вопрос — желудок скрутило такой судорогой, что в глазах потемнело.

Я требовательно посмотрел на женщину, выразительно постучав пальцем по пустой плошке.

— Еда, Нэра. Я очень хочу есть.

Она опустила голову, с грустной миной покосившись на пустые корзины в углу.

— Нет еды, То-Рек, — тихо вздохнула она, уныло глядя на чернеющий выход из пещеры. — Если духи леса сжалятся над нами и пошлют зверя, Барк и Вел скоро вернутся с добычей. Тогда будет еда. А пока, жди.

Час от часу не легче. Наше маленькое демографическое объединение находилось в таком глубоком кризисе, что у них не было даже горсти сушёных ягод в заначке. И кормить беременную женщину, калеку и двух мальцов отправились дряхлый старик и зелёный пацан. Причём далеко не факт, что они сами не станут чьим-то обедом.

В такой ситуации паниковать — последнее дело. Нужно беречь калории.

Я молча растянулся на шкуре, уставившись в потолок и пытаясь абстрагироваться от завываний в желудке. Но стоило мне прикрыть глаза и провалиться в полудрёму, как снаружи, со стороны выхода из пещеры, раздался истошный, захлёбывающийся крик.