Позвонить или не позвонить?

Вопрос звучал просто, но внутри Натальи сразу начался настоящий спор. Позвонить — значит признать, что вчерашняя встреча не была случайностью. Позвонить — значит войти в эту невозможную историю глубже, чем она уже вошла. Позвонить — значит позволить Луису снова появиться рядом с его загадочным взглядом, испаноязычным акцентом и манерой говорить так, будто он знает больше, чем имеет право знать.

А не позвонить?

Не позвонить — значит вести себя как нормальный взрослый человек, который приехал в Петербург на несколько дней отдыха и не обязан спасать город от оживших памятников. Не позвонить — значит доказать самой себе, что она не нуждается в таинственном мужчине с визиткой, после которой любой здравомыслящий человек начал бы сомневаться в реальности происходящего. Не позвонить — значит сохранить хотя бы остатки контроля над собственной жизнью.

— Зачем я вообще должна ему звонить? — пробормотала Наталья, нервно поправляя ремешок сумки. — Что я ему скажу? Здравствуйте, Луис, это Наталья, та самая москвичка, которую вы спасли от поребрика. Тут по набережной ходят атланты. Вы не могли бы объяснить, почему мой отпуск превратился в экскурсию по концу света?

Она представила, как он спокойно отвечает: «Да, конечно, Наталья, это обычная аномалия». Представила его полуулыбку, его слишком уверенный голос, его нелепо притягательную способность появляться в нужный момент. И от этой мысли ей стало ещё тревожнее, потому что где-то в глубине души ей, кажется, хотелось, чтобы он появился.

— Нет, — сказала она себе уже твёрже. — Я не буду звонить. Я прекрасно справлюсь без Луиса. Мне не нужен никакой секретный агент, чтобы решить, что делать дальше. Я взрослая самостоятельная женщина. Я просто найду нормальное объяснение, успокоюсь и уеду отсюда первым удобным поездом.

Она убрала визитку в сумку, но почти сразу пожалела об этом. Сумка вдруг стала казаться слишком близкой к руке, а телефон — слишком доступным. Наталья решительно застегнула молнию, будто запирала не визитку, а собственное желание нарушить принятое решение.

Тем временем вокруг всё сильнее нарастало оживление. Люди, которые сошли с теплохода, уже не спорили с командой и не требовали возврата денег. Они смотрели в одну сторону, переговаривались, смеялись, указывали руками и почти все двигались туда же — вперёд, вдоль набережной, к центру.

— Смотрите, смотрите! — крикнул кто-то. — Они там! Там вообще очередь!

— Какая очередь? — переспросила женщина в яркой куртке.

— К атлантам! Они теперь пропускают к Дворцовой площади!

— Да ладно вам, это же актёры, — сказал пожилой мужчина, но сам ускорил шаг, чтобы не отстать от толпы.

Наталья сначала решила, что ослышалась. Потом поняла, что нет: несколько человек действительно говорили о том, что пройти к Дворцовой площади теперь можно только через атлантов. Причём не просто пройти, а заплатив им за проход. В какой-то другой день эта фраза показалась бы ей очередной петербургской иронией, но сегодня она уже не смеялась.

Она понимала, что должна повернуться и уйти. Более того, вся нормальная часть её сознания уже кричала, что именно так и нужно поступить: развернуться, вернуться в гостиницу, собрать вещи и немедленно покинуть город. Но ноги почему-то сами понесли её следом за людьми, а любопытство оказалось сильнее здравого смысла.

Чем ближе толпа подходила к нужному месту, тем больше становилось свидетелей, телефонов, возгласов и нервного веселья. Одни люди воспринимали происходящее как редкий городской аттракцион, другие начинали сомневаться, но всё равно тянулись вперёд, будто боялись пропустить главное событие дня. Наталья шла вместе со всеми и чувствовала, как внутри неё снова нарастает то самое тревожное ощущение: сейчас она увидит нечто такое, после чего вернуться к обычным объяснениям уже не получится.

И вот Наталья увидела их снова.

Два атланта стояли у прохода так, словно всю жизнь занимались именно этим: не поддерживали портик Нового Эрмитажа, не были символом величия и тяжести камня, а перекрывали проход к Дворцовой площади. Они выглядели уже не такими огромными, как с воды, но всё равно были слишком большими для обычных людей. Серые, мощные, тяжёлые, с лицами, в которых сохранялось выражение древней усталости, они двигались медленно и строго.

Перед ними образовалась очередь.

Это было настолько нелепо, что Наталья на несколько секунд забыла бояться. Люди терпеливо стояли, доставали телефоны, кто-то смеялся, кто-то спрашивал, можно ли оплатить картой. Один мужчина пытался спорить, что у него уже есть билет в Эрмитаж, но атлант посмотрел на него так тяжело, что тот сразу достал наличные.

— Проход к Дворцовой площади, — низким каменным голосом произнёс один из атлантов. — Двести рублей.

Наталья почувствовала, как у неё похолодели пальцы.

Очередь двигалась. Люди платили. Некоторые воспринимали всё как весёлый аттракцион, другие нервничали, но всё равно давали деньги, потому что спорить с ожившей каменной фигурой могли только люди с железными нервами — или с полным отсутствием инстинкта самосохранения.

Когда очередь дошла до Натальи, к ней повернулся ближайший атлант. Его лицо оказалось совсем рядом, и от этого мир на мгновение стал слишком большим и слишком каменным. Она видела трещины, неровности, тени в складках его тела, видела глаза, которые не должны были смотреть, но смотрели.

— Двести рублей за проход, — сказал он.

Наталья медленно открыла сумку. Её руки дрожали так заметно, что купюра чуть не выскользнула из пальцев. Внутри сумки лежала визитка Луиса, и она вдруг показалась ей гораздо более разумным предметом, чем всё происходящее вокруг.

— Пожалуйста, — выдавила она и протянула деньги.

Атлант взял купюру с неожиданной аккуратностью. Его огромные пальцы, способные, наверное, сломать каменную плиту, держали двести рублей почти деликатно. Потом он чуть отступил в сторону, освобождая проход.

— Проходите.

Наталья прошла.

Через несколько минут она оказалась в центре Дворцовой площади. И там всё было как всегда.

Именно это потрясло её сильнее всего. Пространство площади было широким, светлым, спокойным. Люди гуляли, фотографировались, слушали экскурсоводов, дети бегали вокруг родителей, туристы искали удачный ракурс, кто-то смеялся, кто-то ел мороженое. Казалось, Петербург просто взял и разделился на две реальности: в одной атланты берут плату за проход, а в другой всё выглядит совершенно нормально.

К Наталье подошли мужчина в костюме Петра Великого и женщина в наряде Екатерины II. Они улыбались так уверенно и профессионально, что в любой другой ситуации Наталья сразу поняла бы: обычные уличные артисты. Но теперь она уже не могла доверять даже очевидному.

— Девушка, фотографию на память? — торжественно спросил «Пётр Великий». — С императором и императрицей!

— Очень красиво получится, — добавила «Екатерина II» и поправила пышный рукав платья. — У нас сегодня хороший свет.

Наталья посмотрела на них слишком внимательно. Она изучала их лица, руки, костюмы, выражение глаз, пытаясь понять, где заканчивается обычный грим и начинается невозможное. Мужчина в костюме Петра Великого заметил этот взгляд и слегка растерялся.

— Девушка, вы себя хорошо чувствуете?

Этот вопрос стал последней каплей. Ещё вчера её спрашивал о том же Луис, когда она едва не упала у Аничкова моста. Сегодня это спрашивал человек, который, возможно, был обычным аниматором, а возможно — лучше не продолжать эту мысль.

— Это сон, — сказала она тихо. — Просто плохой сон. Я проснусь, и всё закончится.

— Может, воды? — осторожно предложила «Екатерина II».

— Нет, — резко ответила Наталья. — Нет, всё. Я уезжаю. Прямо сейчас уезжаю. И больше никогда сюда не вернусь.

Она развернулась и пошла прочь быстрым шагом, стараясь не смотреть ни на артистов, ни на площадь, ни на людей вокруг. Ей хотелось только одного: добраться до гостиницы, собрать чемодан, купить билет куда угодно и забыть само слово «Петербург» хотя бы на несколько лет. Если город решил превратить её отпуск в испытание здравого смысла, Наталья не обязана была участвовать до финала.