Я провела пальцем по корешку книги. Ни пылинки.

— Вы сами все это сделали? — спросила я, не скрывая удивления.

— Год у дядюшки не прошел даром, — усмехнулся он. — Я многому у него научился: как с людьми управляться, как хозяйство вести. А ваши советы помогли довести начатое до ума.

Он показал мне кладовую. Там, на мешках с мукой и крупой, висели деревянные бирки с надписями: точь-в-точь как я когда-то сделала в погребе дядюшки.

— Это ваша заслуга, Катерина Петровна, — сказал он. — Я запомнил и здесь повторил.

Мне стало тепло на душе. Он не просто слушал меня: он вникал в мои слова и применял их на деле. Глядя на него, я видела, как Дмитрий изменился за это время. Из растерянного гостя, который не знал, куда себя деть, он превратился в настоящего хозяина: уверенного, делового, расчетливого.

Но идиллия длилась недолго. Едва мы начали привыкать к спокойной жизни, утром во двор въехал верховой. Я выглянула в окно: гонец от дядюшки. Сердце кольнуло недобрым предчувствием.

Дмитрий вышел на крыльцо, принял письмо, расписался. Вернулся в комнату, протянул мне конверт.

— Вам, Катерина Петровна.

Я сломала печать, развернула лист. Прочла и похолодела. Дядюшка писал, что в моем имении случился пожар. Сгорела пильная мельница. Дом и амбары отстояли, люди не пострадали, но мельницы больше нет.

— Что случилось? — спросил Дмитрий, заметив мое лицо.

Я молча протянула ему письмо. Он прочел, нахмурился.

— Слишком вовремя, — сказал Дмитрий. — Это не случайность.

Анна Васильевна взяла письмо, пробежала глазами и тихо добавила:

— Кому выгодно?

Мы не произносили имя Шувалова, но все понимали, о ком речь. А может, я ошибалась? Может, это просто несчастный случай, ремень перетерся и заискрил или камень в бревне попался. А может, недосмотр мужиков и оброненная свеча? Но почему-то сомнения закрались. Слишком уж вовремя все случилось.

Я чувствовала холодную злость. Он не простил мне отказа. Решил наказать, уничтожить то, что я хотела восстановить. Доказать это невозможно, но я знала. Просто знала.

Через час мы уже собирались. Дмитрий распоряжался насчет лошадей, Анна Васильевна ждала у экипажа. Я стояла у окна и смотрела на осенний сад, но не видела ни деревьев, ни листьев. В голове был пожар, пепелище, потеря.

Дмитрий подошел, взял меня за руку.

— Пора.

Мы тряслись в экипаже по осенней дороге. За окном мелькали голые поля, черные пашни, редкие деревеньки. Анна Васильевна дремала, укутавшись в плед. А я смотрела в окно и размышляла.

Когда подъехали к моему имению, сердце сжалось. Я здесь родилась, здесь выросла. Здесь похоронены мои родители. Каждый куст, каждая тропинка были знакомы с детства.

Первым к экипажу подошел староста: седой, растерянный, в замасленном кафтане. Снял шапку, поклонился в пояс. Голос дрожал:

— Прости, барышня, не уберегли. Стары мы уж, доглядеть не смогли...

— Рассказывай, — сказала я, стараясь держаться спокойно.

— Огонь ночью вспыхнул, — заговорил он, запинаясь. — Мужики зарево увидали, подняли народ. Мельница горела сильно, спасти не успели. Дом и амбары отстояли, скотина цела. Видели чужого человека, да не поймали.

— Чужого? — переспросил Дмитрий.

— Так точно, барин. Кто-то шатался у мельницы за день до пожара. Не из наших.

Тут подошел управляющий, которого Дмитрий недавно поставил. Мужчина лет сорока, с умными, цепкими глазами. Он поклонился сначала Дмитрию, потом мне.

— Прошу прощения, Екатерина Петровна, не успел встретить. С мужиками был, — он повернулся к Дмитрию. — Ночью все случилось, Дмитрий Сергеевич. Работы не было, искре взяться неоткуда. Сторож спал в сторожке, проснулся от дыма, а мельница уже полыхала. Сразу вся.

— Люди целы? — перебила я.

— Все живы, барышня, — ответил управляющий. — Мужики, кто тушил, не пострадали. Только мельница.

Я перевела дух. Люди — главное.

— Так от случайности не бывает, — продолжал управляющий, обращаясь к Дмитрию. — Ночью, без работы, само не загорается.

Дмитрий нахмурился.

— Кто мог?

— Да кто ж теперь скажет... — управляющий развел руками. — Чужого того не поймали, а своих в округе подозревать, язык не повернется. Может, из соседней деревни кто позавидовал.

Я молча кивнула и пошла к пепелищу. Дмитрий и управляющий остались позади, о чем-то тихо переговариваясь.

От мельницы остались обгоревшие бревна, груда золы, черная земля. Ветер раздувал пепел, он летел в лицо, оседал на платье.

Я смотрела и не верила своим глазам. Мельница кормила нас всегда. Отец гордился ею. А теперь — ничего.

Внутри поднималась не только горечь, но и гнев. Это не случайность. За все годы, что я помнила, ни разу не было пожара. Ни разу. А тут сразу после моего отказа Шувалову.

— Он думал, что я сломаюсь, — сказала я тихо, не оборачиваясь. — Думал, что без мельницы имение рухнет.

Дмитрий подошел, встал рядом.

— Но нет, — продолжала я. — Мы построим новую. Лучше прежней. С каменным фундаментом, с железными деталями, с противопожарными мерами.

— Я помогу, — сказал он. — Мы все восстановим. А ему... его совесть рассудит.

Мы вернулись в дом. Я села за стол, взяла бумагу и карандаш. Набросала чертеж новой мельницы: не инженерный, конечно, а так, для понимания.

— Нужна не просто лесопилка, — объясняла я Дмитрию, — а с хорошей противопожарной защитой. Металлические детали там, где может быть трение. Лучшая вентиляция. И главное, найти мастеров, которые знают толк в таких мельницах, не жалея на них денег. А еще, поставить охрану, с собаками. Ведь когда дело начнет расти, риск будет только увеличиваться.

Дмитрий слушал, кивал, подсказывал, где найти мастеров, какие материалы заказать. Анна Васильевна принесла чай и, не вмешиваясь, села в уголок.

Вечером мы втроем вышли на крыльцо. Месяц освещал пепелище, черные обгоревшие бревна. Ветер стих, и в тишине слышно было, как где-то далеко лаяла собака.

— Все только начинается, — сказала я. — Мы не отступим.

Дмитрий взял меня за руку. Анна Васильевна отвернулась, делая вид, что смотрит на звезды.

Я смотрела на пепелище, но видела не прошлое, а будущее. Новую мельницу. Новую жизнь. А рядом был он: человек, чья рука сжимала мою, чье дыхание я чувствовала, чье молчание говорило больше любых слов. И я знала: с ним мне не страшны ни пожары, ни потеря. Потому что мы теперь — вместе.

Эпилог

Прошел год с того пожара, который мы тогда сочли поджогом. Траур давно позади. Я теперь Екатерина Петровна Ордынцева, бывшая Вельяминова, и замужем за Дмитрием уже полгода. Живем мы в моем имении: здесь теперь главное наше дело. А имение Дмитрия мы называем «дача». Туда уезжаем отдохнуть от шума лесопилки и мастерских, подышать полем и свежим воздухом.

Утро начиналось как обычно. Я сидела в столовой за большим дубовым столом, передо мной лежала амбарная книга в кожаном переплете: туда я записывала все расходы и приходы. Рядом на блюдце остывал чай, за окном уже вовсю работали люди: слышался стук топоров, скрип пилы, голоса.

Дуняша, моя горничная — тоненькая, быстрая, из здешних дворовых — подала свежих булок и масла. Я кивнула, не отрываясь от тетради.

— Барыня, а барин вчера поздно воротились, — тихо сказала она, поправляя салфетку. — Из города приехали, устали, поди.

— Знаю, Дуняша. Пусть поспит, не буди.

Я перелистнула страницу. Записей прибавилось: столько-то досок продали, столько-то ушло на стулья, столько-то опилок соседнему мещанину на растопку. Раньше никто ничего этого не вел, и добро просто таяло. А теперь каждый гвоздь на счету.

Вошла Марфа, ключница. Лет пятидесяти, плотная, в темном платье и белом чепце. Ворчливая, как и положено ключнице, но деловая. Оглядела стол, поджала губы:

— Барыня, а где ж барин? Завтрак стынет.

— Я же сказала, пусть спит. Он вчера поздно.

— Не барское дело по ночам таскаться, — проворчала Марфа, но тихо, чтобы не услышали. — Ну, ваша воля.