— Похоже на мучнистую росу или тлю, — сказала я. — Есть простой способ. Хозяйственное мыло натрите, разведите в теплой воде и опрыскайте листья. Мыло создает пленку, вредители задыхаются.

Шувалов поднял бровь:

— Мыло? В оранжерее?

— Старый способ, — ответила я. — Еще зола помогает. Посыпать вокруг стеблей или сделайте настой: надо залить золу водой, настоять, процедить и опрыскать. Она и удобряет, и насекомых отпугивает.

Он слушал внимательно, кивал. Дмитрий тоже подошел, смотрел, но молчал.

— А вот эти кусты, — я показала на томаты, — надо пасынковать. Видите, в пазухах листьев растут лишние побеги? Их удаляют, чтобы растение не тратило силы на зелень, а плоды завязывало. Тогда помидоры вырастают крупнее и раньше созревают.

Шувалов удивился:

— В первый раз слышу. А вы откуда знаете, Екатерина Петровна?

— Дома, в своем имении, я помогала садовнику, — ответила я уклончиво. — И читала много.

Опять неправда, но что уж поделать, коль память хорошая, только не у Катерины, а у Лидии. Но уже, видимо, это неважно.

— Удивительная вы, — сказал Шувалов. — И в живописи разбираетесь, и в оранжереях.

Я покраснела, но ничего не ответила.

Потом пошли в амбар. Там хранились мешки с зерном и мукой, бочки, лари. Я заметила, что мешки стоят прямо на земляном полу, и в углах темнела сырость.

— А от мышей что делаете? — спросила я.

Шувалов поморщился:

— Да ничего. Мышеловки ставим. Много их, проклятых.

— Полынь помогает, — сказала я. — Сорвите пучки свежей полыни, разложите в углах и в мешки. Мыши не переносят запаха. Или мяту перечную.

— Полынь? — переспросил он. — Хм, надо попробовать.

— А лавровый лист от жучков в муке и крупе, — добавила я. — Пересыпьте, добавьте листья, и не будут заводиться. Я в своей кладовой так делаю.

Шувалов покачал головой, но слушал.

— И проветривать амбар надо почаще, — продолжала я. — Сырость — враг зерна. И мешки лучше на деревянные поддоны поднять, чтобы воздух снизу проходил.

Дядюшка довольно крякнул:

— Слышишь, Петр Алексеевич? Катюша-то наша дело говорит.

— Слышу, — ответил Шувалов. — И диву даюсь.

После осмотра нас пригласили к обеду. Стол накрыли в большой столовой, щедро, но без вычурности. Подавали уху, жаркое, пироги с рыбой. Шувалов не скупился, но и не мудрил.

За столом он снова расхваливал мои советы.

— Редкая хозяйка, Екатерина Петровна, — говорил он, — умница, красавица. И в живописи, и в садоводстве, и в амбарах порядок навести умеет. Ай да Алексей Иванович, повезло вам с племянницей.

Дядюшка довольно усмехнулся в усы.

— Это да, Катюша у нас — золото.

— Я, знаете ли, — Шувалов отодвинул тарелку, посмотрел на меня внимательно, — давно ищу хозяйку в дом. Одному тяжело. Имение большое, порядок нужен, а без женской руки никуда.

Я опустила глаза. Понимала, куда он клонит, но молчала.

— А вы, Екатерина Петровна, — продолжал он, — как раз такая, какая мне нужна. И красива, и умна, и хозяйка замечательная.

— Петр Алексеевич, — ответила я тихо, — я в трауре по отцу. Год не прошел. Рано мне о женихах думать.

— Понимаю, — он вздохнул. — И не тороплю вас, Екатерина Петровна. Но вы присмотритесь. Время у вас есть.

Я мельком глянула на Дмитрия. Он сидел, сжав губы, почти не ел, смотрел в тарелку. Когда Шувалов назвал меня «редкой хозяйкой», он резко поставил бокал, но промолчал.

После обеда мы прошлись по парку. Шувалов показывал пруд, беседку, говорил, что хочет еще оранжерею расширить. Я кивала, но мысли были далеко.

Наконец мы простились. Шувалов пригласил еще, обещал показать лесные угодья. Дядюшка поблагодарил, и мы поехали домой.

В экипаже дядюшка скоро задремал, убаюканный тряской. Я сидела рядом с Дмитрием. Он правил лошадьми, смотрел вперед.

— Вы сегодня были великолепны, — сказал он негромко.

— В каком смысле?

— В прямом. И советы ваши дельные, и держались спокойно. Шувалов, я заметил, был поражен.

— Он просто вежлив, — ответила я.

— Не только, — Дмитрий помолчал. — Он явно положил на вас глаз.

Я не знала, что сказать. Потом спросила:

— А что вы об этом думаете?

Он повернулся ко мне. Взгляд был спокойный, без тени смущения.

— О мужчине судят по поступкам, Катерина Петровна. И у вас есть время присмотреться, взвесить и обдумать.

Я почувствовала, что краснею. Опять. Он говорил это не с вызовом, а с достоинством. Как бы намекая, что и у него есть время показать себя с лучшей стороны.

Дальше ехали молча. Я думала о его словах.

Дома я помогла дядюшке подняться в его комнату, сделала компресс на ногу: приложила капустный лист, замотала платком. Дядюшка устал, быстро заснул.

Я вышла в коридор. Посмотрела на дверь Дмитрия: темно, он не ушел к себе. Зато в кабинете под дверью пробивалась полоска света.

Остановилась. Вспомнила, как он сегодня скакал верхом, как хмурился, как долго стоял на ногах во время осмотра имения. Его старая рана наверняка давала о себе знать.

«А ведь и ему не помешала бы солевая ванночка, — подумала я. — Снимает усталость и боль».

Неуверенно сделала шаг, потом другой. Решилась: надо подойти, предложить. Неловко? Да. Но он не чужой уже.

Я глубоко вздохнула и пошла к кабинету.

Остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я иду? Что скажу?

«Дмитрий Сергеевич, у вас нога болит? Позвольте, я помогу?» — звучало в голове. Слишком официально. Слишком… глупо.

Я подняла руку, чтобы постучать.

И в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял он. В одной рубахе, без сюртука, волосы растрепаны. Взгляд усталый, но внимательный. Мы смотрели друг на друга в двух шагах, глаза в глаза.

Я набрала воздуха в легкие, чтобы сказать, когда он...

Глава 9. Ночной разговор

Дмитрий Сергеевич опередил меня, не дав сказать первой:

— Катя... то есть, простите, Катерина Петровна, — поправился он. — Что-то случилось? Я могу вам помочь?

В его голосе была искренняя тревога. И в то же время радость вперемешку с удивлением от того, что я здесь, в такой поздний час. Он отступил в сторону, жестом приглашая войти.

Я переступила порог, чувствуя, как горят щеки. Взяла себя в руки.

— Ничего не случилось, — ответила я. — Я сама пришла предложить помощь, а не просить о ней.

Он удивленно поднял бровь.

— Я заметила, как вы сегодня после охоты хмурились, — продолжала я. — Как прихрамывали к концу дня. Старая рана, видно, дает о себе знать.

— Есть немного, — признал он.

— Я могу облегчить боль, — сказала я. — Солевая ванночка снимает усталость и отечность. И желательно делать это почаще, тогда будет толк. А еще лучше в комплексе: после ванночки укутать ногу, чтобы тепло сохранялось, а потом…

Я запнулась. Он смотрел на меня, и я вдруг почувствовала, как жар заливает щеки. Зачем я это говорю? Зачем расписываю, как за больным ухаживать? Неловкость сковала язык, и я опустила глаза, не в силах продолжать.

Дмитрий молчал. Потом сказал тихо:

— Я тронут вашей заботой, Катерина Петровна. Вы удивляете меня. И восхищаете.

Я подняла взгляд. В его глазах не было насмешки, только теплая, спокойная благодарность. И что-то еще, отчего сердце забилось быстрее.

— Я только предложить хотела, — еле слышно добавила я. — Если позволите…

— Я помню о приличиях, — сказал он, и голос его звучал ровно, но я слышала в нем то самое, невысказанное. — О вашем трауре. И готов ждать. Ждать того момента, когда...

Он замолчал, не договорив. Я понимала без слов. Мы смотрели друг на друга. Тишина затянулась, наполняя комнату чем-то невысказанным, но таким понятным.

Я отвела взгляд первой.

— Так вы позволите помочь? — спросила я. — Тогда принесите, пожалуйста, таз и теплую воду. А я схожу за солью.

Он кивнул и вышел.

Я пошла на кухню. В доме было темно и тихо, только половицы поскрипывали под ногами. На полке, где всегда лежал запасной мешочек с солью, я нашла его, подхватила и вернулась в кабинет.