Дмитрий уже поставил таз на пол, рядом стоял кувшин с горячей водой. Я высыпала соль, размешала.

— Садитесь, — сказала я. — И снимите сапог.

Он сел в кресло, снял сапог, закатал штанину. Я отвернулась, давая ему время опустить ногу в воду. Потом взяла плед, которым дядюшка обычно укрывал колени у камина, и укутала его ноги поверх таза.

— Сидите так, пока вода не станет чуть теплой, — сказала я. — Потом укутаетесь этим же пледом.

Я села напротив, смотрела на огонь в камине. В июне его топили редко, но сегодня вечером тянуло сыростью, и дрова потрескивали, создавая уют.

— А как вы получили это ранение? — спросила я, чтобы нарушить молчание.

Он не сразу ответил.

— Было это на границе, — сказал наконец. — Стычка с бандитами. Мою лошадь ранили, она упала, меня придавило. Повезло, что перелома не было, только сильный ушиб о камень. Но с тех пор суставы побаливают, особенно к непогоде или когда много хожу.

— Больно было? — спросила я тихо.

Он пожал плечами:

— Бывало и хуже.

Помолчал, потом добавил:

— После этого я понял, что с такой ногой полноценная служба уже не для меня. В седле часами не просидишь, в атаку не пойдешь. А быть обузой для товарищей я не хотел.

Он помолчал еще немного.

— Да и честно сказать, я никогда не мечтал стать генералом. Военная карьера — это была семейная традиция, дань отцу. А после ранения я задумался: чего хочу я сам?

— И чего же? — спросила я.

— Хочу вернуться в свое имение, — сказал он. — Навести там порядок, как вы навели здесь. Поднять хозяйство, отремонтировать дом, заняться землей.

— Это достойное дело, — ответила я. — Свой дом, свои поля, свои угодья. Взять хотя бы Шувалова: он один, но имение у него в порядке. Значит, и у вас получится.

Дмитрий усмехнулся:

— Шувалов? Вы думаете, я с ним соревнуюсь?

Я не ответила.

Он сказал тихо:

— Я хочу стать достойным. Не только в глазах других, но и в своих собственных. И в чьих-то еще.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было все: и то, что он сказал, и то, о чем промолчал. Сердце забилось где-то в горле, тепло разлилось по груди, но тут же рядом возникла холодная волна: он уедет.

Отвела взгляд. Пальцы сами собой теребили край рукава, и я не могла заставить их успокоиться.

— Значит, вы уедете, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Это вышло не так, как я хотела. Слишком тихо, слишком... потерянно.

Он не ответил сразу. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Не могла. Боялась увидеть в его глазах то, что заставит меня забыть о приличиях, о трауре, о том, что между нами еще ничего не сказано.

— Но это не навсегда, — его голос прозвучал глухо, но твердо. — Я вернусь. И тогда...

Он не договорил. Я ждала, затаив дыхание. Тишина тянулась долго, очень долго. Только дрова потрескивали в камине да где-то за окном шуршали листья.

Дмитрий вынул ногу из таза, вытер полотенцем. Я протянула плед, не глядя. Наши пальцы не встретились, но я почувствовала тепло его руки, когда он забирал плед.

Я встала. Сделала шаг к двери, остановилась.

— Спокойной ночи, Дмитрий Сергеевич, — сказала я, не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, Катерина Петровна.

Я вышла в коридор. Прижалась спиной к холодной стене, прикрыла глаза.

«И тогда...» — крутилось в голове.

«Что тогда?» — хотела спросить я. Но не посмела...

Глава 10. Наследство

Несколько дней спустя после отъезда Дмитрия я снова сидела в библиотеке. Каталог продвигался медленно, но верно. Книги были разобраны по жанрам, картины переписаны, оставалось только внести в список то, что лежало в старом сундуке в углу. До него никак не доходили руки.

Я подошла, откинула тяжелую крышку. Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей шелковой лентой, лежали стопки писем и старые документы. Осторожно развязав ленту, я достала верхнюю стопку. Пахнуло сладковато-пыльным ароматом старой бумаги: тем особенным запахом, который бывает только у писем, пролежавших в тишине долгие годы.

Письма дядюшки к покойной тете Ольге. Писаны давно, когда он был на службе. Неровный, торопливый почерк, иногда капли чернил, иногда слова, написанные с такой силой, что бумага казалась продавленной: «Душа моя, Оленька...», «Тоскую безмерно...», «Жди меня, Бог даст, скоро вернусь...».

Я перебирала листы, и сердце сжималось от этой чужой, но такой понятной боли. Рядом лежали ответы тети Оли: тонким, изящным почерком, с сухими полевыми цветами между строк.

Тут же были и документы: какие-то счета, купчие, старые расписки, пожелтевшие от времени.

Я поняла вдруг, что держу в руках не просто бумаги. Это семейный архив, память. Если все сохранить, разобрать, может, когда-нибудь эти письма попадут в музей. И потомки будут читать строки, написанные живыми людьми, которые любили, ждали, надеялись.

Вспомнила, как в прошлой жизни мы выписывали журналы и многие хозяйки делали вырезки с полезными советами, а заодно учились не только систематизировать, но и хранить. А уж письма... Муж мой, молодой еще, уходил в армию, и мы переписывались. Тогда интернета не было, каждое письмо было на вес золота. Потому и запомнила: бумагу нельзя держать в сырости — размокнет, на солнце — выцветет. От насекомых помогают сухие травы: лаванда или полынь. Хранить лучше в папках из плотной ткани или картона, перекладывая чистыми листами.

«Надо будет все перебрать, разложить по годам, — решила я. — И составить опись».

Работая с письмами, я невольно вспоминала тот день, когда Дмитрий уезжал.

Как он прощался с дядюшкой, благодарил за гостеприимство. Потом повернулся ко мне. И приличия сохранил: не тайно, а открыто, при дядюшке. Взгляд у него был спокойный, но я чувствовала, что он хочет сказать что-то важное.

— Алексей Иванович, — сказал он, — я буду писать вам о своих делах. Но если позволите, я бы хотел также писать Катерине Петровне. Ее советы по хозяйству оказались очень полезны. Мне бы пригодилась ее помощь и в моем имении. Только в письменном виде, разумеется.

Дядюшка посмотрел на меня. Я кивнула, хотя щеки горели.

— Что ж, дело хорошее, — усмехнулся он. — Катюша у нас хозяйственная. Пиши, Дмитрий.

А в глазах Дмитрия я прочла больше, чем он сказал. И он понял, что я тоже.

Теперь, перебирая старые письма дядюшки к тете Ольге, я думала о том, что когда-нибудь и наши с Дмитрием письма — если они будут — тоже станут чьим-то архивом. Чьей-то памятью. И от этой мысли стало тепло и немного грустно.

В дверях появился дядюшка. Опираясь на трость, подошел, сел в кресло у камина. Смотрел, как я вожусь с бумагами и картинами.

— Что это ты, Катюша, все хлопочешь? — спросил дядюшка, усаживаясь в кресло.

— Порядок навожу, — ответила я, не оборачиваясь. — Вот, нашла ваши старые письма к тете Оле. Такая ценность! Их бы сохранить для потомков.

Он не ответил, только вздохнул.

Я подошла к картине, висевшей у окна, провела пальцем по раме. Чисто.

— Знаете, дядюшка, — сказала я, глядя на полотно, — ваша коллекция — это сокровище. Не только для дома, но и для потомков. Если за ней правильно ухаживать, когда-нибудь эти картины могут занять место в одном из ведущих музеев страны. Письма, книги, полотна — все это наша память. Ее надо беречь.

Он удивленно поднял бровь.

— И как же их правильно беречь, по-твоему?

— Картины нельзя вешать на солнце: краски выцветают. И в сырых углах нельзя: плесень заводится. Рамы протирать сухой тряпкой, а холст — мягкой кисточкой из беличьего волоса. И ни в коем случае не мыть водой. Только сухая чистка.

Дядюшка слушал внимательно, потом спросил:

— Откуда ты это знаешь, Катюша?

— В книгах читала, — ответила я, чувствуя, как краснею. — И в журналах.

Он хмыкнул.

— И откуда в вашей провинции столько полезной литературы? Что-то я за братом, покойным Петром Ивановичем, не замечал любви к книгам.