— Вы и правда разбираетесь. Откуда?

Я на секунду замялась, но ответ нашелся быстро:

— У нас в доме... у отца были книги по искусству. И я много читала.

Это была неправда, и я это знала. Память Катерины услужливо подсказывала: никаких книг по искусству в отцовском доме не водилось. Были романы, были молитвословы, но не альбомы с репродукциями. Зато у меня, Лидии Павловны, дома стояла целая полка: альбомы, каталоги, путеводители по музеям. И память хорошая. А что правду не скажешь, так кто ж виноват.

Дмитрий, кажется, не заметил моей заминки. Или заметил, но не подал виду.

— Обычно барышни в вашем возрасте больше интересуются романсами и модой, — заметил он.

— А я, видно, необычная барышня, — ответила я и тут же пожалела о сказанном. Слишком дерзко.

Но он не обиделся. Наоборот, усмехнулся и кивнул:

— Это уже заметно.

Повисла пауза. Я чувствовала себя неловко, но отступать было некуда.

— Вы давно здесь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Около года, — он отошел от портрета, прислонился к косяку. — Приехал погостить, да так и задержался.

— А ваше имение?

— В другой губернии. Маленькое, запущенное, — он говорил просто, без жалоб. — Родители там похоронены. Слишком много воспоминаний, знаете... Не тянет возвращаться. Здесь мне нравится. Дядюшка не гонит, дел много.

Я кивнула, не стала расспрашивать. Потеря родителей — это я понимала как никто другой.

— Вы помогаете по хозяйству?

Он усмехнулся:

— Стараюсь. Получается не всегда, — он помолчал, глядя в окно на запущенный сад. — Я, знаете ли, большую часть жизни в седле провел. Гусарский полк, служба, походы... Там все проще: приказ — исполняй. А здесь... — он развел руками, — здесь надо думать, рассчитывать, с людьми говорить. Пока не очень выходит.

— Привыкнете, — сказала я, сама удивляясь своей уверенности.

— Дай-то бог, — он повернулся ко мне и посмотрел с интересом.

Я оглядела кабинет. Пыль на шкафах, неразобранные бумаги. И вдруг меня осенило.

— А вы не пробовали... ну, систематизировать это все? — я обвела рукой комнату. — Книги, картины. Каталог составить, например.

Он поднял бровь.

— Каталог?

— Ну да. Описать, что есть. Разобрать по жанрам, по авторам. Это же не просто украшение, это собрание. Дядюшка когда-то вкладывал в это душу.

Я помолчала, глядя на картины.

— И потом, — добавила я чуть тише, будто размышляя вслух, — такие вещи со временем только дороже становятся. Не только в деньгах, а.. ну, в ценности. Для потомков. Жалко, если все это так и пропадет в запустении.

Сказала и тут же мысленно одернула себя: кто я такая, чтобы рассуждать о ценности чужих вещей? Но слово уже вылетело.

Дмитрий смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— А знаете, это мысль. Я как-то не думал...

— А вы подумайте, Дмитрий Сергеевич, — сказала я, чувствуя, как внутри загорается азарт. — Только сперва порядок навести. Пыль, между прочим, враг живописи. Оседает на красках, въедается. А если еще и сырость...

Я осеклась, поймав его взгляд. Слишком много сказала. Опять.

— Вы, Катерина Петровна, полны сюрпризов, — заметил он. В глазах мелькнула легкая, незлая насмешка. — Похоже, что вы и меня к порядку приучить собираетесь? Судя по вашим планам на каталог и уборку.

Я почувствовала, что краснею.

— Просто я.. люблю, чтобы все было на своих местах, — ответила я, чувствуя себя неловко.

Дмитрий хотел что-то ответить, но внизу раздался звонок. Колокольчик к ужину.

— Нас зовут, — он отступил от косяка и сделал приглашающий жест. — Пойдемте. Не будем заставлять дядюшку ждать.

Я вышла в коридор. Он шел следом, и я чувствовала его взгляд на своей спине.

Глава 3. Хозяйский глаз

В столовой уже был накрыт стол. Дядюшка сидел во главе, опершись на трость, и что-то говорил Евдокии. Увидев нас, кивнул:

— А, явились. Садитесь, не стесняйтесь.

Я села напротив Дмитрия. Стол был простой: щи, каша, кусок отварной телятины, соленые огурцы. Евдокия разливала суп, поглядывая на меня исподлобья. Я взяла ложку, стараясь не спешить, не привлекать лишнего внимания. Щи оказались наваристыми, с кислинкой, хорошие. Каша гречневая рассыпчатая. В общем, голодной я не останусь.

— Ну как, Катюша, — спросил дядюшка, отставив тарелку, — осмотрелась?

— Немного, — ответила я. — Заглянула в вашу библиотеку. Там очень интересные картины.

Он оживился, глаза чуть прищурились:

— Ты разбираешься в живописи?

— Немного, — повторила я. — Кое-что узнала. У нас дома... у отца были книги.

Дядюшка отложил ложку, глядя на меня с любопытством.

— И что скажешь?

Я осторожно подбирала слова. Не хватало еще выдать себя с головой.

— Итальянские пейзажи очень хороши. И натюрморт... в голландской манере. Портрет тети Оли, мне кажется, писал ученик Кипренского или кто-то из его круга.

Дядюшка помолчал, потом кивнул.

— Верно. Заказывал я тот портрет лет пятнадцать назад, у одного молодого живописца. Он тогда только начинал, имя его теперь и не вспомню... А работы, говоришь, хороши?

— Очень, — сказала я искренне. — Дядюшка, а вы не думали привести все в порядок? Картины, я имею в виду. Да и книги. Они стоят того.

Он вздохнул, провел ладонью по столешнице.

— Думал, Катюша, думал. Да все руки не доходят. После смерти Ольги... — он запнулся, помолчал, — не до того было. А теперь, глядишь, и поздно. Молодость прошла, а ноги уже не те.

Я посмотрела на него. В его словах слышалась не столько лень, сколько усталость. И память о той, кого уже нет. Я понимала это.

— Дядюшка, — сказала я негромко, — а вы не против, если я попробую? Ну, хотя бы просто протереть, разобрать. Я не очень умелая, но старательная.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то теплым.

— Ну что ж, коли есть охота... — он махнул рукой, — попробуй. Только смотри, не надорвись. Ты у нас еще с дороги не отошла, да и...

Он не договорил, но я поняла. Да и похороны отца, и болезнь, которая чуть не свела в могилу саму Катерину. Все это было слишком свежо, чтобы забыть.

— Я осторожно, — пообещала я. — Не волнуйтесь, дядюшка.

— И с Дмитрием советуйся, — добавил дядюшка. — Он у нас по хозяйству помогает. Пока помогает, — он усмехнулся в усы.

Дмитрий сделал вид, что не расслышал. Отхлебнул чаю, поставил чашку на блюдце, но я заметила, как уголок его рта чуть дернулся.

«Пока помогает», — повторила я про себя. Значит, дядюшка считает, что Дмитрий еще не нашел себя. Приехал погостить, задержался, а что дальше — неизвестно. Может, вернется в свое имение, может, еще куда подастся. Временный человек.

— Я буду советоваться, — сказала я нейтрально. — Если, конечно, Дмитрий Сергеевич не против.

— Нисколько, — ответил он, и в голосе его не было ни обиды, ни раздражения. — Буду рад помощнице.

«Или начальнице, — мысленно усмехнулась я. — Что скорее всего».

Но вслух ничего не сказала. Не время еще.

Ужин продолжался. Дядюшка рассказывал о соседях: у кого овес нынче хорош, у кого лошадь пала, кто дочку замуж выдает. Я слушала вполуха, обдумывая свой план. Кабинет. Книги. Картины. Пыль, которую надо убрать. Книги, которые нужно перебрать. Если все сделать правильно, если показать, что я могу быть полезной, не навязываясь...

Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Потом подали чай. Евдокия убрала посуду, зажгла свечи в высоких подсвечниках. Разговор перешел на пустяки. Дмитрий рассказывал какую-то историю из своей службы: как они стояли в маленьком городке, как местные барышни сохли по гусарам, а гусары больше интересовались картами. Дядюшка слушал, кивал, изредка вставлял короткие замечания.

Я смотрела на них, на этот дом, на старую, потертую мебель, на выцветшие занавески. И чувствовала, как внутри просыпается что-то знакомое. Не страх, не растерянность. Желание действовать.