Я села на стул у окна. Сад был запущен: дорожки заросли, кусты разрослись, но яблони цвели: бело-розовые, пушистые облака среди зелени. Где-то лаяла собака, кричал петух, слышались голоса. Дом жил своей жизнью.

Надо было думать, что делать дальше. Паниковать? Бесполезно. Плакать? Слезы — не помощник. Я, Лидия Павловна, пережила и не такое. Умела делать так, чтобы все работало как часы. А здесь тот же отель: вместо номеров — комнаты, вместо горничных — дворовые, вместо гостей — дядюшка, да и тот, видно, без хозяйского глаза остался. Дом запущен, это сразу видно. Не развален, но без надлежащего пригляда.

Значит, надо браться. Не сразу, потихоньку. Начать с малого. Буду вспоминать все, что знала, все, что умела. Лайфхаки, барышня, лайфхаки. Чего вы только не узнаете, Катерина Петровна!

За дверью послышались шаги. Кто-то прошел по коридору, потом остановился. Голос — низкий, спокойный, с легкой насмешкой — сказал:

— Евдокия, это и есть та самая племянница?

— Она самая, Дмитрий Сергеич, — ответила ключница. — Приехали. Барин велел не беспокоить, пусть отдыхает.

— Ну-ну, — голос усмехнулся. — Посмотрим, что за птица.

Шаги удалились. Я замерла, прислушиваясь. Этот голос…

Глава 2. Первое знакомство

Я посидела у окна еще немного, глядя на цветущий сад. Тишина в доме стояла непривычная после долгой дороги, когда в ушах все еще гудело от стука колес и скрипа рессор.

Но сидеть без дела я не умела. В прошлой жизни точно. А что до Катерины... Ее память подсказывала, что она больше любила тишину да книги. А после похорон отца вовсе слегла: сил не было даже с постели подняться. Пока не объявилась я в ее теле. Видно, закалка Лидии Павловны сказывалась. Не та порода раскисать.

«Надо осмотреться», — решила я.

Встала, одернула платье, провела ладонью по косе: не растрепалась ли. Все было в порядке. В сундуке у стены лежали вещи, занесенные челядью, но разбирать их сейчас не хотелось. Я вышла в коридор.

Он тянулся в обе стороны, темный, с низким потолком. Половицы скрипели под ногами с разными нотами: одни жалобно, другие басовито. Стены были оклеены обоями в полоску, кое-где обои пузырились и отставали.

«Сырость, — отметила я машинально. — Надо бы проветривать, да и стены просушить. Обои бы переклеить...»

Я одернула себя. Не мой дом, не мне и распоряжаться. Дядюшка сжалился, приютил сироту и на том спасибо. Со своим самоваром в чужое болото не лезут. Пока буду просто присматриваться, запоминать. А там видно будет.

Двери по обе стороны коридора были закрыты. Я толкнула одну. Заперто. Другую. Тоже. Только в конце, где коридор делал поворот, одна дверь оказалась приоткрытой. Я заглянула внутрь.

Библиотека. Или, скорее, кабинет с книгами. Большое, в три окна, помещение с высокими шкафами вдоль стен. Пахло старой кожей, бумагой и чем-то еще… лавандой, что ли, которую когда-то клали между страниц. Посредине стоял массивный письменный стол с зеленым сукном, на нем подсвечник и стопка бумаг под пресс-папье.

Я сделала шаг внутрь, оглядываясь. Невольно провела пальцем по корешкам: французские романы, русские журналы, какие-то справочники.

«Хорошее собрание, — подумала я. — И в каком порядке? Судя по пыли, в последний раз здесь убирали... давно».

На столе тоже пыль. Не везде, а там, где рука с тряпкой редко проходила: на стопке книг в углу, на корешках папок, за чернильным прибором. Сама же середина, где, видно, писали и читали, чистая, если не считать чернильных пятен. Бумаги аккуратно сложены.

«Влажная уборка, — зашевелилось во мне привычное. — Сначала сухая тряпка, потом влажная, но чтобы вода не капала. И книги протереть...»

Я снова одернула себя и перевела взгляд на стены.

Картины.

Их было несколько: над диваном итальянский пейзаж, какие-то руины, кипарисы, синее небо. Напротив, между шкафами, натюрморт с рыбой и овощами, темный, плотный. У окна портрет женщины в темном платье, с высоким воротником и строгой прической.

Я подошла ближе к натюрморту. Прищурилась. И вдруг словно током ударило.

Я видела эту картину. Не в этом веке, не в этом доме. А там, в другой жизни, в запасниках Эрмитажа, куда нас, пенсионеров, водили на экскурсию. Гид тогда говорил: «Неизвестный мастер, но работа редкая, тонкая...»

И вот он. Висит на стене, в пыли, в запущенном кабинете провинциального помещика. Неужели оригинал.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я с трудом заставила себя дышать ровно. Не сейчас. Не выдавать. Потом. Когда-нибудь потом, если будет случай, можно сказать дядюшке, что у него в доме сокровище.

А пока я просто покачала головой:

— Могу, конечно, и ошибаться. Наверное, копия или ученическая работа... Но очень хорошая. Современники разберутся. А пока...

— Вы разбираетесь в живописи?

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стоял мужчина. Высокий, в простой светлой рубахе с закатанными рукавами и темных брюках. Волосы русые, чуть вьющиеся, небрежно зачесаны назад. Лицо с правильными чертами, но не красивое в обычном смысле, скорее интересное. И глаза светлые, смотрели с любопытством и легкой насмешкой.

И тот самый голос…

Он сделал шаг вперед, чуть склонил голову.

— Дмитрий Сергеевич Ордынцев, — и добавил, заметив мое замешательство: — Вы, наверное, меня не помните, Екатерина Петровна. Покойная жена Алексея Ивановича приходилась мне тетушкой. Мы встречались, когда вы были еще девочкой. Давно, лет десять назад.

Я смотрела на него, и в памяти Катерины вдруг всплыло смутное, словно сквозь туман: большой дом, много гостей, шум, смех. Молодой гусар в щегольском мундире, проходя мимо, небрежно дернул ее за косу. Она вскрикнула, а он даже не обернулся, пошел дальше, будто ничего не случилось. Взрослые только посмеялись: «Ох уж этот Дмитрий!»

А потом он куда-то исчез, и больше она его не видела.

— Кажется, припоминаю, — сказала я осторожно. — Вы дернули меня за косу. Я чуть не разревелась, а вы даже не извинились.

Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то теплое, даже виноватое:

— Был глуп и невежлив. Простите, если что не так. Молодость, горячка...

— Давно забылось, — ответила я. Но про себя отметила: нет, не забылось. Память Катерины хранила эту мелкую обиду все десять лет. А может не обиду...

Дмитрий вошел в комнату, и я заметила, что он слегка прихрамывает.

«Ранение, — мелькнуло у меня. — Наверное, в отставке. И осел у дядюшки».

Я промолчала, не стала спрашивать. Не время, да и не место расспрашивать о таких вещах при первой встрече.

— А вы, как я погляжу, интересуетесь живописью? — вернулся он к своему вопросу, останавливаясь рядом со мной.

— Немного, — ответила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. Застали за разглядыванием чужих вещей. — Дверь была открыта, я...

— Не извиняйтесь, — он мягко перебил, глядя на картины. — Дядюшка собирал эту коллекцию еще в молодости. Говорят, были времена, когда он выписывал полотна из Петербурга, даже из-за границы. А потом...

Он не договорил, но я поняла. Потом умерла жена, и все пошло прахом. Как и порядок в доме.

Я перевела взгляд на портрет у окна.

— Тетя Оля, — сказала я негромко. Память Катерины услужливо подкинула обрывок: женщина в темном платье, сидит в кресле с книгой, а маленькая Катя играет на ковре. Тихо, тепло, пахнет сушеными травами. Но лица я не разглядела, память сохранила только ощущение.

Теперь же, глядя на портрет, я могла рассмотреть ее как следует. Все то же темное платье, высокий воротник, строгий пробор. Кисть чувствовалась мягкая, даже нежная. В памяти Лидии всплыло: что-то похожее я видела в Русском музее, портреты работы... кого же?

— Похоже на манеру Кипренского, — сказала я негромко, больше себе. — Или его ученика. Тот же мягкий свет, внимание к лицу, а не к деталям.

Дмитрий повернулся ко мне. В глазах мелькнуло удивление.