Но тут же себя одернула. Не все лайфхаки, которые я знала, подходят для этого времени. Нет у меня под рукой ни микроволновки, ни лимонной кислоты в пакетиках, ни тряпок из фибры. И химию не закажешь.

С другой стороны, в том и смысл лайфхака: из невозможного сделать возможное. Когда в гостинице урезали бюджет на уборку, мы с девчонками сами придумывали, чем заменить дорогие средства. Уксус вместо пятновыводителя, сода вместо абразива, уголь вместо полироля. И фибра тут ни при чем. Так что, может, мое умение как раз и пригодится.

А главное, спрашивать разрешения. Дом-то не мой. Дядюшка приютил сироту, но это не значит, что я могу хозяйничать, где вздумается. Да и Евдокия без спросу даже ключ от кладовой не даст. Ключница она и есть ключница. Так что сначала добро от дядюшки, потом разговор с Евдокией. И только тогда, потихоньку, помаленьку.

Когда ужин кончился, я поднялась. Дядюшка уже клевал носом, Дмитрий смотрел на меня с любопытством.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я. — Завтра много дел.

— Каких дел? — удивился дядюшка, проснувшись.

— Хочу с утра осмотреть дом. Если вы не против.

Он махнул рукой:

— Смотри, Катюша, смотри. Теперь это и твой дом.

Я поклонилась и вышла.

В коридоре на секунду задержалась, прислушиваясь. Из столовой донесся голос Дмитрия:

— Удивительная барышня, Алексей Иванович. Племянница ваша.

— Да, — ответил дядюшка с задумчивой ноткой. — Необычная.

Я улыбнулась и пошла к себе.

В комнате было темно, но я не стала зажигать свечу. Луна светила ярко, и ее света хватало, чтобы разглядеть очертания мебели, белое пятно покрывала на кровати.

Я подошла к окну. Оно было открыто, из сада тянуло цветущими яблонями: запах стоял густой, сладкий, чуть терпкий. Звезды только начинали проступать на небе, сад утонул в сумерках. Где-то лаяла собака, потом затихла.

Я подошла к сундуку. Вещи уже разобрали: видно, горничные постарались. Наверху лежала чистая сорочка, рядом аккуратно сложенное полотенце. Я переоделась, повесила платье на спинку стула.

Забравшись под одеяло, я смотрела на покачивающиеся ветки за окном.

Завтра начнется новая жизнь. Не та, к которой я привыкла. Но, может быть, не хуже.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 4. Утро в библиотеке

Солнце только начинало золотить верхушки лип за окном, когда я проснулась. В доме было тихо. Лишь где-то внизу звякнула посуда, потом все стихло.

Я встала, умылась холодной водой из кувшина. Села на стул у окна, распустила косу. Волосы тяжелой волной упали на плечи, закрыли спину.

Взяла с комода деревянный гребень: простой, с широкими зубьями. В прошлой жизни я научилась от мастера в салоне, что длинные волосы лучше расчесывать не от корней, а с концов, постепенно поднимаясь выше. Так легче распутывать колтуны, не выдирая волосы. И теперь, с этой длинной косой, способ очень пригодился.

Я так и сделала. Начала с самых кончиков, осторожно, прядь за прядью, потом выше, еще выше. Пальцы привычно перебирали спутанные волосы, и они постепенно становились гладкими.

Помню, часто заплетала волосы внучке, когда та была маленькой. Сидишь, расчесываешь, говоришь о пустяках, а время течет медленно-медленно.

Теперь я заплетала себе. Сама. Катерина, наверное, умела это с детства. Хотя, скорее всего, прическу ей сооружала горничная.

Закончив, я закрепила конец лентой, которую нашла на комоде. Коса лежала тяжело, но аккуратно. Провела по ней ладонью: гладко.

Я встала, сняла сорочку, в которой спала, и взяла из сундука чистое белье. Память Катерины подсказывала, что она никогда не вставала без помощи горничной, подолгу нежилась в постели, ждала, когда принесут воду, откроют шторы, подадут платье. Но ждать я не привыкла. Да и нужды не было.

Белье оказалось простым, но добротным: длинная холщовая сорочка, панталоны, чулки. Я оделась сама, потом натянула платье. Пуговицы на боку шли туго, пальцы не сразу привыкли, но я справилась. Застегнула манжеты, поправила воротник.

Только когда все было на месте, я одернула платье и провела ладонью по юбке.

Служанка удивится, когда увидит, что барышня уже оделась сама. И Евдокия, наверное, будет недовольна: не по чину, не по порядку.

«Ничего, — мысленно усмехнулась я. — Пусть удивляются. Привыкнут».

Завтрак, наверное, будет не скоро. В доме отца, пока собирались в дорогу, я заметила: дядюшка вставал поздно, не торопился. Видимо, и тут, в своем имении, такие же привычки. В отличие от молодого барина. Сквозь сон я слышала голоса, топот копыт. По всему, Дмитрий уехал на утреннюю прогулку или на охоту. Значит, время у меня есть.

Вчерашний разговор в столовой дал добро. Дядюшка не возражал, чтобы я занялась библиотекой, Дмитрий не спорил. Значит, можно начинать.

Я задумалась на мгновение. Не считая ключницы и прислуги, я здесь единственная женщина в доме. К дядюшке никто не придерется: родная кровь. Но Дмитрий... Он мне не родственник вовсе, просто племянник покойной жены дядюшки. Чужих мужчин в доме быть не должно, если только не родня. А тут — молодой барин, я — барышня. И никакой компаньонки. В наше время на это, конечно, наплевать, но век девятнадцатый. Сплетни — дело нешуточное. Впрочем, Дмитрий — человек временный, рано или поздно уедет. А пока... пока я в трауре, кто посмеет что-то сказать? Приличия соблюдены.

Я вышла в коридор. Половицы скрипели, но теперь я уже знала, на какие наступать, чтобы не так громко.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. Я толкнула ее.

Внутри стояла Глаша. Молоденькая горничная, лет шестнадцати, в простом сером платье и белом переднике. Она замерла с тряпкой в руке перед книжным шкафом и смотрела на полку с таким видом, будто решала сложную задачу.

Увидев меня, она вздрогнула, быстро присела:

— Доброе утро, барышня.

— Доброе, — я оглядела комнату.

И тут же поймала себя на мысли: это просто совпадение, что Глаша здесь убирается, или дядюшка велел навести порядок, чтобы племянница не перетрудилась? Вчера он не возражал, но, видно, решил, что барышне не к лицу самой возиться с пылью. Заботливый, хоть и ворчит.

Вчера, когда я была здесь с Дмитрием, я смотрела на картины, на портрет тети Оли, на натюрморт, который узнала. Теперь я смотрела иначе. Глаз старшей горничной в отеле, привыкшей оценивать фронт работы, видел то, что вчера ускользнуло.

Пыль с верхних полок смахнули. Это было видно по светлым полосам на темном дереве, где тряпка прошлась кое-как, не доставая до углов. На столе бумаги переложили с места на место, но не более того. На подоконнике громоздились стопки книг. Окна были закрыты, воздух стоял тяжелый, затхлый.

Я подошла к натюрморту, провела пальцем по раме. Пыль. Потом к окну, по стеклу. Грязь.

— Глаша, — сказала я негромко.

— Да, барышня? — она вытянулась, будто ждала выговора.

— Когда окна в последний раз мыли?

Девушка замялась, переступила с ноги на ногу.

— Так... Евдокия не велела трогать. Барин не любит, когда в кабинете что-то меняют.

— А проветривать?

— Окна открывать? — она растерянно посмотрела на закрытые створки. — Барин не велел.

— Сегодня, я думаю, можно, — сказала я мягко. — Пока барин отдыхает, откроем. Свежий воздух никому не повредит.

Я подошла к окну, убрала стопку книг с подоконника на стол, взялась за створку. Окно поддалось не сразу, но я нажала сильнее, и оно распахнулось. В комнату ворвался свежий, пахнущий яблонями воздух. Я глубоко вдохнула.

— Вот так.

— Барышня! — Глаша всплеснула руками. — Что ж вы, я бы сама!

— Ничего страшного, — я отступила от окна, придвинула табурет и залезла на него.

Провела пальцем по стеклу, посмотрела на серый след на подушечке. В голове мелькнуло: в другой жизни у меня был флакон с распылителем, тряпочка из микрофибры, которая сама собирала грязь. Или те, что уже пропитаны специальным составом, даже мочить не надо. А здесь... только то, что под рукой.