Глава 1. Чужой дом

Экипаж трясло нещадно.

Я, кажется, начинала ненавидеть рессоры или их отсутствие всей душой. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике, каждый камень, попавший под колесо, заставлял зубы стучать друг о друга. Хорошо хоть дорога была уже не зимняя, а по-летнему сухая: пыль, колея, ни грязи, ни льда.

В голове пульсировала тупая боль. Не та, от которой хочется кричать, а та, что просто сидит где-то за глазами и напоминает о себе мерным, нудным стуком.

«Что ж ты, Лидия Павловна, — подумала я с усмешкой, — дожила до пенсии, а тут на тебе... реинкарнация. Прямиком в начало девятнадцатого века. В барышню восемнадцати лет. Кто бы мне сказал раньше, не поверила бы».

Я открыла глаза.

Мимо проплывал лес. Березы, сосны, ольха. Обычный среднерусский пейзаж, каких тысячи. Но для меня, привыкшей к асфальту, многоэтажкам и шуму проспекта, это была другая планета. Земля, но какая-то... не моя.

Вот и тело не мое.

Я уже успела это осознать. Когда пришла в себя — а произошло это несколькими днями ранее, — я лежала на кровати, а надо мной склонилась встревоженная бабка в темном платке. Помню, она поила меня отваром, шептала молитвы и крестилась.

Потом появился он, дядюшка. Алексей Иванович Вельяминов. Я узнала его сразу: память Катерины, той, чье тело я теперь занимала, никуда не делась.

Ее воспоминания жили во мне отдельно, обрывками: вот дядюшка приезжал в гости, когда Катерина была маленькой; вот сидел за столом с ее отцом, Петром Ивановичем; вот говорил что-то ласковое, но я не разбирала слов. Дядюшка… Высокий, суховатый старик с усталым лицом и седыми бакенбардами.

Он склонился надо мной, когда приехал, посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Ну что ж, Катерина... Видно, Господь приберег. Поедем ко мне. Все ж не чужая.

Катерина Петровна Вельяминова, дочь покойного брата Алексея Ивановича. Сирота. Девушка восемнадцати лет, которую отец так и не успел выдать замуж, скоропостижно скончавшись. Мать умерла рано, а теперь вот дядюшка, сжалившись, забирает к себе в имение.

Я перевела взгляд на него. Он сидел напротив, положив трость между коленями, и смотрел в сторону. Лицо у него было строгое, с глубокими морщинами от носа к углам рта, седые виски, но осанка прямая: военная выправка, видать, на всю жизнь. Лет ему было шестьдесят, но крепость в нем еще чувствовалась. Только нога, наверное, побаливала: трость он держал наготове, а когда подходил к экипажу, опирался на нее крепко.

— Скоро, Катюша, — сказал он, не оборачиваясь. — Верст пять осталось.

— Хорошо, дядюшка, — ответила я тихо.

Голос был чужой, тонкий, девичий. Я все еще не привыкла к нему. Как и к этому телу: худому, слабому.

Я провела рукой по лицу. Кожа гладкая, тонкая. Волосы длинные, густые, темно-русые, стянуты в тугую косу, и я до сих пор не могла привыкнуть к ее тяжести. У меня, у Лидии Павловны, была короткая стрижка, удобная, практичная. А тут коса, которую, наверное, полчаса расплетать.

«Ничего, — сказала я себе, — привыкнешь. Не к такому жизнь приучала».

Экипаж снова подпрыгнул. Я машинально схватилась за край сиденья, ощутив, как тонкие, непривычно слабые пальцы впиваются в обивку. Да, руки. Вот это было самое странное.

У меня, Лидии Павловны, руки были рабочие: крупные суставы, короткие ногти, мозоль от работы на правой ладони. А эти... длинные пальцы, тонкое запястье, ни одной заусеницы. Барышня. Которая, судя по скудным воспоминаниям, ничего толком не умела. Играла на фортепьяно, читала французские романы, вышивала гладью. В хозяйстве — полная невежда.

«Будешь учиться, Катерина Петровна, — мысленно пообещала я себе или ей. — Бабушка Лидия тебя всему научит».

Я вспоминала свою прошлую жизнь, как старый фильм, который давно не смотрела. Работа в гостинице: сначала горничной, потом старшей по смене. Привычка к порядку, умение управлять людьми, знание, как быстро и чисто убрать номер, как организовать пространство, чтобы все было под рукой. Потом пенсия, путешествия по матушке России, музеи, блоги про домашний уют и лайфхаки. Все это было. И вдруг — ничего. И это чужое тело, чужое имя, чужая жизнь.

Екатерина Петровна. Катерина. Катюша.

Я вздохнула и постаралась выпрямиться. Спина затекла, ноги онемели. Дорога была долгой, экипаж открытый. Солнце припекало по-летнему. Пыль, густая и серая, оседала на платье и лице, но я не жаловалась.

Поправила узкие манжеты, выглядывавшие из рукавов черного платья. В дороге они успели запылиться, но это было не страшно.

— Вон, Катюша, — дядюшка кивнул вперед, — показалась усадьба.

Я выглянула из-за его плеча. За полем, на пригорке, стоял дом. Двухэтажный, с мезонином, когда-то выкрашенный в желтый цвет. Отсюда, с дороги, он казался крепким, основательным.

Тарантас въехал в распахнутые ворота. Во дворе засуетились люди. Из конюшни выбежал мальчишка, принял лошадей под уздцы. Из дома вышел старик в жилете поверх рубахи, с лысеющей головой и живыми, быстрыми глазами. Подошел к экипажу, поклонился.

Теперь, когда мы подъехали ближе, я разглядела, что краска на стенах местами облупилась, крыльцо резное, но давно не крашенное, вокруг росли старые липы, уже распустившие листья. За домом виднелись постройки: амбары, конюшня, длинный сарай. Все как положено в средней руки усадьбе.

— С приездом, барин. С приездом, барышня.

— Здравствуй, Захар, — дядюшка оперся на трость, слезая. — Помоги барышне.

Захар протянул мне руку. Я взялась, чувствуя, как дрожат ноги после долгой дороги. Старик поддержал, не дал упасть.

— Осторожнее, барышня. Сейчас отдохнете.

На крыльце стояла женщина. Лет пятидесяти, плотная, в темном платье и белом чепце, руки под фартуком. Глядела строго, но без злобы. Ключница, поняла я. В доме отца такая же встречала гостей и распоряжалась прислугой.

— Евдокия, — кивнул ей дядюшка. — Племянница моя, Екатерина Петровна. Комната готова?

— Готова, Алексей Иванович, — женщина поклонилась мне, чуть наклонив голову. — Все приготовлено. Пожалуйте, барышня.

Я пошла за ней, чувствуя на себе взгляды. Из-за угла амбара выглянула баба с ведром, у конюшни замер парень в картузе, из окна высунулась чья-то голова. Все смотрели на меня, осиротевшую племянницу, которую барин привез из дальних мест.

Мы вошли в дом. В прихожей пахло деревом, воском и чем-то еще… начищенной медью, что ли. Половицы скрипели под ногами. Евдокия шла впереди, не оборачиваясь, но я чувствовала, как она косится на меня. Оценивает.

— Ступайте осторожнее, барышня, — сказала она, когда мы подошли к лестнице. — Ступеньки старые уже.

Я поднялась. Коридор на втором этаже был длинным, с несколькими закрытыми дверями по обе стороны. Свет падал из окна в торце, занавешенного ситцевой занавеской. Евдокия остановилась у одной из дверей, толкнула ее.

— Вот ваша опочивальня.

Комната оказалась небольшой, но светлой. Окно выходило в сад, за стеклом зеленели молодые липы. Мебель простая, но добротная: кровать с высоким резным изголовьем, застеленная белым покрывалом, комод у стены, стул, сундук в углу. На комоде стоял кувшин с водой, рядом таз и чистое полотенце. Маленький столик у окна, на нем глиняная кружка и тарелка с накрытым куском хлеба.

— Отдыхайте с дороги, барышня, — Евдокия поправила край покрывала. — К ужину позвоню. Барин велел не беспокоить.

— Спасибо, Евдокия, — сказала я.

Она глянула на меня мельком, будто удивилась, что барышня благодарит ключницу, но ничего не сказала, вышла и притворила дверь.

Я осталась одна.

Стояла посреди комнаты, смотрела на вещи, на кровать, на окно. Все чужое. Все не мое. Сделала шаг к комоду, заглянула в таз: вода чистая, холодная. Умылась, с наслаждением провела мокрыми пальцами по лицу, по шее.

В углу висело небольшое зеркало в простой деревянной раме, но смотреться в него еще раз не хотелось. Я уже знала, что увижу. Чужое лицо, которое теперь предстояло считать своим.