Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.

Глава 12. Разговор с дядюшкой

Шувалов еще не уехал. Я слышала их разговор с дядюшкой, и в душе все кипело, но внешне я держалась спокойно. Спустилась к чаю, когда гость еще был в доме.

— Добрый вечер, Екатерина Петровна, — Шувалов поднялся, приветствуя меня. — А мы тут с Алексеем Ивановичем как раз о вас говорили.

— Обо мне? — я сделала вид, что удивилась.

— О том, кому же достанется в жены такая умница, — он усмехнулся, но в глазах промелькнуло что-то другое, более пристальное.

— Благодарю за беспокойство, Петр Алексеевич, — ответила я холодно, но вежливо. — Но пока рано об этом говорить.

Дядюшка поглядывал на меня, но молчал. Чувствовала его напряжение, но виду не подавала.

Шувалов попытался еще завести разговор о погоде, о видах на урожай, о том, как хорошо, когда в доме порядок. Я отвечала коротко, уклончиво, но без грубости. Девушка в трауре не обязана быть любезной, достаточно вежливой. Этого я и держалась.

Наконец Шувалов откланялся. Мы с дядюшкой проводили его на крыльцо. Экипаж скрылся за воротами, и я повернулась к своему опекуну.

— Дядюшка, нам надо поговорить.

Он удивленно поднял бровь, но кивнул. Прошли в его кабинет. Я закрыла дверь.

— Что Шувалов хочет от моего имения? — спросила прямо. — Я слышала ваш разговор.

Дядюшка вздохнул, сел в кресло.

— Он уже не раз заговаривал, Катюша. Ему нужны не столько земли — они там плохие, — сколько лес и река. Пильная мельница приносит небольшой, но верный доход.

Я слушала, и в голове само собой сложилось: «Он хочет получить контроль над лесными угодьями, поставить дело на широкую ногу. А я для него только способ получить все это законно».

В этот момент всплыли обрывки воспоминаний прежней Катерины. Отец когда-то говорил о хозяйстве, но она не вникала. Теперь картинка складывалась: лес и река кормили, а бедные поля едва давали рожь и овес для себя. Скот держали больше для пропитания. Мельница — не мукомольная, а пильная — давала пусть небольшую, но верную копейку.

«Вот чего хочет Шувалов, — поняла я. — Не меня. А лес, реку, мельницу. Я для него лишь досадная помеха, которую нужно убрать, женившись».

Я подняла голову. Помолчала, потом спросила:

— А что вы как мой опекун думаете делать с имением после траура?

Дядюшка помолчал, потом сказал негромко:

— Пока ты не замужем, имение будет оставаться в том виде, как есть. Староста присматривает, лес продаем, мельница работает. Доход небольшой, но на жизнь хватит. А что дальше, решать тебе, Катюша. Вернее, твоему будущему мужу.

— А вы? — спросила я. — Вы ничего не собираетесь менять?

— А что я могу менять? — он развел руками. — Опекун, Катюша, обязан сохранять имение, но не имеет права его продать или кардинально менять без твоего согласия или решения суда. Так что я не властен здесь ничего изменить. Выйдешь замуж, муж станет распоряжаться. И только тогда можно будет что-то менять.

Он сделал паузу. Я ждала.

— Ты — женщина, — продолжал он. — Обычаи не позволяют. Дворянке не пристало заниматься коммерцией, лесопилкой, торгами. Это удел купцов и мещан.

Я слушала, и внутри все кипело.

«Чертовы законы, — думала я. — Чертовы обычаи. В двадцать первом веке женщина может быть и директором завода, и министром. А здесь...»

Я взяла себя в руки и сказала спокойно, но твердо:

— Дядюшка, позвольте не согласиться. Управлять — не значит самой пилить. Назначить управляющего, отдавать распоряжения, вести счет — это закон не запрещает. Покойная Ольга Дмитриевна, разве не принимала решения, пока вы на службе были?

Дядюшка смутился, отвел глаза, пробормотал:

— Ну... то другое...

Он помялся, но спорить не стал. А я поняла: проблема не в законе или обычаях, а в том, что ему просто не хочется брать на себя лишние хлопоты. Или он и правда верит, что женщина не способна на дела. Но меня это уже не остановит.

— Я не выйду за Шувалова. Даже когда траур закончится. Мне не нужен муж, который смотрит на мое наследство, а не на меня.

— Зря ты так, Катюша, — сказал дядюшка, и в голосе его послышалась усталость. — Шувалов — человек деятельный, ты сама видела его имение. В его руках и твоя лесопилка быстро заработает на полную. Будешь как за каменной стеной. И богата, и спокойна.

Я поджала губы. Сказать, что подумала, было грубо, но я все же решилась.

— А его покойная жена, дядюшка? Ее что, эта стена не спасла? — спросила я тихо, но твердо.

Он поморщился.

— Простите, — добавила я, — но я не хочу за него. Не пойду.

Дядюшка вздохнул, махнул рукой.

— Время есть, Катюша. Траур не прошел. Подумай.

Я поднялась, поцеловала его в щеку и вышла.

В комнате я села у окна. Взяла в руки письмо Дмитрия, которое еще не отправила.

«Что же делать? Как быть? Может, и правда, нужен муж. Но не Шувалов. А тот, кто позволит мне самой вершить дела».

Я сжала письмо, потом развернула его, перечитала. Помедлила, взяла перо, обмакнула в чернильницу и дописала несколько строк в конце.

Запечатала конверт сургучом, вышла в коридор, отыскала Глашу.

— Отошли это с первой же оказией, — сказала я. — Передай с кем-нибудь, кто поедет в ту сторону.

Глаша кивнула, забрала письмо.

Я вернулась к себе, села у окна и долго смотрела в темноту, думая о том, что теперь будет.

Глава 13. Варенье и надежда

Наступил сентябрь. В саду вовсю шла уборка яблок: урожай выдался на славу, ветви гнулись до земли под тяжестью крупных плодов. Дядюшка велел не мешкать, собрать все до первых заморозков, и теперь на кухне с утра до вечера кипела работа.

Я стояла у печи в фартуке, помешивая деревянной ложкой в медном тазу. Прасковья хлопотала рядом, раскладывая на столе чистые тряпицы. Евдокия пристроилась на лавке у окна: не помогать, а наблюдать, сложив руки на животе. Степка уже ушел, доставив все нужное: мешок с сахаром, корзину яблок и два лимона, которые Евдокия велела купить у заезжего купца.

— Такие деньги на ветер, барышня, — проворчала ключница, покосившись на желтые плоды. — Лимон — это ж дорого, а вкус один. Обычная кислота.

Я усмехнулась, не оборачиваясь.

— Попробуете мое варенье и измените мнение.

— Ой, барышня, да кто ж так яблоки для варенья режет? — ахнула Прасковья, заглядывая в миску, где лежали нарезанные мной ровные кубики. — Мы их на дольки резали, половинками. А у вас мелкота одна получится.

— Это будут цукаты, — ответила я, ссыпая кубики в кипящий сироп. — Прозрачные кусочки, как карамельки. Можно и к чаю отдельно подать, и в выпечку добавить. А мелкие они для того, чтобы сиропом пропитались быстрее и ровнее.

Прасковья с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Помогала, подавала, что просила.

Сироп кипел, пузырился, оседая на яблоках золотистой глазурью. Прасковья ворчала, что сахару маловато, что варенье испортится, закиснет.

— Не испортится, — ответила я спокойно. — В яблоках много пектина, он сам загущает. И сахара хватит. Главное — не переварить.

— Пектина? — переспросила Прасковья, наморщив лоб. — Это что ж за зверь такой?

— Природное загустение, — пояснила я, помешивая. — Он в яблоках, в смородине, в крыжовнике. Поэтому из них варенье густое получается даже без лишнего сахара.

— Я из крыжовника на неделе варить собиралась, — вспомнила Прасковья.

— Можно добавить яблочное пюре при варке крыжовника, — посоветовала я. — Пектин из яблок загустит, и сахара уйдет меньше. И вкус свежее будет, не приторный.

Прасковья слушала, сомневаясь, но кивала. Евдокия, до того молчавшая, вдруг спросила:

— А вы откуда это знаете, барышня?

— Из книг, — ответила я коротко. — И по опыту.

Потом взяла лимоны. Прасковья охнула: «Да вы ж их целиком, барышня?» Я усмехнулась, натерла цедру на терке: тонкие золотистые стружки упали в ложку. Оставшиеся кубики сбрызнула соком, выжав половинку, чтобы не потемнели, пока ожидают своей очереди, а цедру отправила в таз.