Шувалов тоже хозяйственник, но он — собственник. Ему нет дела до меня, ему нужна моя земля. Он ни разу не спросил, чего хочу я. Даже имение мое обсуждал с дядюшкой за моей спиной, как будто меня и вовсе не было.

А Дмитрий… Дмитрий ни разу не заговорил о моем наследстве. Ни разу. Он говорил о помощи, о поддержке, о том, что мы можем сделать вместе. Не для себя. Для нас.

И я поняла, что сделала правильный выбор.

В саду шуршали листья, где-то за домом кричал петух. Я улыбнулась и тихо сказала:

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. И… я скучала без вас. Правда.

Он поднялся, сел рядом, не отпуская мою руку. Мы молчали, глядя на закат, и это молчание было полнее любых слов.

Глава 15. Отъезд и последний разговор

Прошло полгода с тех пор, как я очнулась в этом теле. Траур смягчился: я уже не носила глухой черный цвет, а значит, могла покидать дом без ущерба для репутации. Мы готовились к отъезду.

Во дворе суетились дворовые. Глаша и Прасковья носили сундуки, укладывали их в экипаж. Кучер запрягал лошадей, покрикивая на них басовито. Я стояла на крыльце, проверяя, все ли взято. Анна Васильевна, моя компаньонка, уже сидела в крытом экипаже, поправляла подушки и смотрела на меня с легкой улыбкой.

Пару недель назад пришло письмо от Дмитрия. Он писал, что его имение готово, дом отремонтирован, хозяйство налажено. Он ждал меня, чтобы я посмотрела все хозяйским глазом, помогла советом. Я решила ехать. Но одной нельзя: нужна компаньонка, чтобы соблюсти приличия.

Дядюшка вспомнил об Анне Васильевне, дальней родственнице, молодой вдове, оставшейся без средств. Она жила в соседнем имении у дальних родственников, но ей там было нелегко. Мы пригласили ее.

Анне Васильевне было около тридцати, она держалась скромно, но с чувством собственного достоинства, не чопорно. За эти недели мы сдружились. Она знала о моих планах, о Дмитрии, о Шувалове. Она стала моей союзницей.

Дядюшка вышел на крыльцо, опираясь на трость. Я подошла к нему, поцеловала в щеку.

— Поезжай, Катюша, — сказал он, крестя меня. — Все будет хорошо.

— Спасибо, дядюшка, — ответила я. — Я напишу, как доеду.

В самый разгар сборов во двор въехал экипаж Шувалова. Я узнала его по гнедым лошадям. Он вылез, взволнованный, даже растерянный. Я таким его никогда не видела. Сюртук на нем был дорожный, в пыли, видно, что гнал лошадей без остановки.

Он подошел к крыльцу, оглядел экипаж, уложенные вещи, Анну Васильевну. Понял, что я уезжаю.

— Екатерина Петровна, — сказал он, чуть запыхавшись, — я услышал от дворовых о вашем отъезде и не мог не приехать. Я давно хотел сказать вам нечто важное.

Я не перебивала.

— Я не хочу больше ждать, — продолжал он, не глядя на Анну Васильевну, не замечая дворовых, которые замерли с сундуками в руках. — Траур не вечен. Я могу дать вам надежную жизнь, богатство, уважение. И ваше имение не пропадет: я сам займусь им, когда мы поженимся. Выходите за меня, Екатерина Петровна. Я сделаю вас счастливой.

Я слушала и думала: делать предложение при свидетелях девушке, носящей траур по отцу — неслыханная бестактность. Он нарушил все правила приличия. Видно, так спешил, что забыл о хорошем тоне.

С крыльца раздался голос дядюшки: резкий, сердитый, какого я у него никогда не слышала.

— Петр Алексеевич! Вы забываетесь! Вы на моем дворе, при моей прислуге, при моей племяннице позволяете себе такое? Это что за наскок? Имение ее — не ваша забота, а моя, опекуна. И сердце ее — не ваше дело. Извольте уехать.

Шувалов опешил. Он не ожидал, что дядюшка вмешается так открыто.

Я смотрела ему прямо в глаза. Отвечала спокойно, но твердо:

— Петр Алексеевич, я ценю ваше расположение. Но, находясь в трауре, я не могу думать о замужестве, тем более в открытую. Более того, я должна вам сказать, что мое сердце уже отдано другому человеку. Я не могу назвать его имя и прошу вас не расспрашивать. И отныне прошу не тревожить меня подобными разговорами.

Шувалов побледнел. В его глазах я увидела шок, потом досаду, потом сдерживаемую злость. Он понял, что проиграл.

— Кто он? — спросил он хрипло. — Кто этот человек?

Я молчала.

Анна Васильевна вышла из экипажа, подошла, мягко, но настойчиво сказала:

— Петр Алексеевич, барышня сказала все, что считала нужным. Не стоит задерживать отъезд.

Шувалов сдержался, коротко поклонился, повернулся и пошел к своему экипажу. Не оглядываясь.

Я смотрела ему вслед. В голове вертелось: я не могла сказать прямо о Дмитрии. Траур не позволяет объявить помолвку официально, это было бы неуважением к памяти отца и дурным тоном. Это время скорби, а не публичных торжеств. Но у нас с Дмитрием было негласное обещание. Дядюшка знал, и этого было достаточно в рамках приличия.

Шувалов уехал, даже не оглянувшись. Его экипаж скрылся за воротами.

Я повернулась к дому. Дядюшка все еще стоял на крыльце, опершись на трость. Лицо у него было усталое, но спокойное. Я подошла, взяла его за руку.

— Простите, дядюшка, — сказала я тихо. — Я не думала, что он примчится и устроит такой спектакль. Не хотела вас впутывать.

— Полно, Катюша, — он погладил мою ладонь. — Не ты виновата, что у людей совести нет. Я рад, что ты держишься так твердо.

— Спасибо вам за все, — я сжала его пальцы. — За то, что приютили, за науку, за защиту.

— Езжай, Катюша, — сказал он мягко. — Будь счастлива. Пиши, не забывай старика.

Я поцеловала его в щеку, вытерла непрошеную слезу.

— Никогда не забуду.

Подошла к экипажу, Анна Васильевна подала мне руку. Я села, поправила юбки. Дядюшка махал с крыльца, крестил меня в последний раз.

— Трогай! — крикнул кучер.

Лошади рванули, экипаж выехал со двора. Я смотрела на удаляющуюся усадьбу, на осенний сад, на дядюшку, который все стоял на крыльце.

Все только начинается. И совсем скоро, уже с ним.

Глава 16. Пожар и новые планы

Несколько дней, проведенных в имении Дмитрия, пролетели как одно мгновение. Я успела осмотреть каждый уголок, обсудить с ним все наши планы и даже привыкнуть к тому, что он теперь всегда рядом. Анна Васильевна, как верная тень, не отходила от меня ни на шаг, так что приличия соблюдались, и язык у соседей не чесался.

Я рассказала Дмитрию и о визите Шувалова, и о том, как я ему отказала. Он слушал молча, но я видела, как он напрягся.

Все началось еще задолго до моего отъезда из усадьбы дядюшки. Когда Дмитрий, получив мое письмо, примчался к нам, мы втроем — я, дядюшка и он — заперлись в кабинете и проговорили до самого вечера. Дядюшка, как опекун, оформил на его имя доверенность на управление моим имением, а я дала письменное разрешение. Теперь Дмитрий мог действовать от нашего имени, даже находясь в своем имении.

И он не терял времени даром. Прежде всего присмотрел надежного управляющего: опытного мужика, который знал все местные порядки. А затем, уже через его посредничество, нашел покупателей на лес и договорился с мастером о ремонте мельницы. Обо всем подробно докладывал в письмах-отчетах, которые присылал с оказией.

А теперь, спустя несколько недель, мы с Анной Васильевной наконец добрались до его имения.

Когда экипаж подъехал, я высунулась в окно и ахнула. Дом стоял на пригорке, словно только что выстроенный. Новая крыша, подбеленные стены, резное крыльцо. Вокруг ухоженный двор, амбары, конюшня. Все аккуратно, добротно, глаз радуется.

— Вот и мое имение, — сказал Дмитрий, помогая мне и Анне Васильевне выйти. — Прошу, располагайтесь.

Она одобрительно кивнула, оглядываясь, а я не могла вымолвить ни слова.

Дмитрий повел меня осматривать усадьбу. Я шла за ним и диву давалась. Честно говоря, я ожидала увидеть запустение: такое же, каким еще недавно было имение дядюшки. Но здесь все было иначе.

В доме оказалось светло и чисто. На окнах новые ситцевые занавески в мелкий цветочек, полы свежевыкрашены, нигде не скрипят. В кабинете на столе лежали книги, чертежи, бумаги: все аккуратно, не то что у дядюшки, где пыль годами не вытирали.