Я опустила глаза. Каждый раз, когда приходится объяснять, откуда я что-то знаю, словно ходила по лезвию ножа.

«Будь осторожнее, — сказала я себе. — Еще немного, и дядюшка заподозрит неладное».

Чтобы перевести тему, я спросила:

— Дядюшка, а что с моим имением? Ведь я по закону наследница?

Он вздохнул, помолчал.

— Имение у тебя, Катюша, небольшое. Сорок душ, земли не очень хорошие, зато лес и речка. Дом, конечно, запущен. Староста там старый, уже не справляется.

— Почему же вы не оставили меня там? — спросила я. — Я бы…

— Боялся за тебя, — перебил он. — Ты была слаба, еле живая. А молодой барышне, даже ежели и с компаньонкой, среди чужих мужиков оставаться нельзя. Мало ли что кому в голову придет.

Я поняла. И благодарно кивнула.

— Имение остается за тобой, как приданое, — продолжал дядюшка. — Вот выйдешь замуж, муж и разберется, что с ним делать.

Я задумчиво поджала губы.

«Будь я все той же невеждой Катериной, — подумала я, — так бы оно и было. Но сейчас в ее теле Лидия Павловна, которая и сама бы подняла имение, дай только волю. Но увы, законы не на моей стороне. Эти чертовы правила приличия. Женщине в этом веке ничего нельзя...»

Дядюшка, заметив мое молчание, спросил:

— О чем задумалась, Катюша?

— Да так, — ответила я. — О будущем.

Он кивнул.

— Торопить тебя не буду. Время есть. Траур не прошел.

Я кивнула, но в голове уже крутился план. Не сейчас, но потом… Может, я смогу что-то сделать со своим имением сама. Или хотя бы не отдавать его в чужие руки.

Глава 11. Письмо и нежданный гость

Прошло несколько недель с того дня, как Дмитрий уехал. Лето уже вошло в полную силу, и я начала привыкать к новой размеренной жизни, когда утром, за завтраком, на двор въехал верховой.

Дядюшка выглянул в окно, потом вышел на крыльцо. Я слышала, как он с кем-то говорил, а когда вернулся, в руке у него был плотный сложенный лист, запечатанный сургучной печатью.

— Тебе, Катюша, — сказал он, передавая письмо. — Видно, Дмитрий без твоих советов не обходится.

Я взяла его в руки. Бумага была плотной, чуть шершавой, пахла дорогой и чернилами. На обороте аккуратный, чуть торопливый, но уверенный почерк: «Екатерине Петровне Вельяминовой». Сердце вдруг забилось чаще.

Я поднялась к себе, села у окна. Дрожащими пальцами сломала печать, развернула лист.

Первые слова, которые я увидела, были: «Милостивая государыня, Катерина Петровна.. .»

Я невольно усмехнулась.

— Милостивая государыня? Ну ничего себе! Серьезно?

Но тут же поняла: так принято, нейтральное, стандартное обращение, которое не подразумевает особой близости. И все равно необычно. В моем веке так никто не писал.

Я покачала головой и продолжила читать:

«Простите, что долго не писал. Дорога заняла время, а первые дни в имении были хлопотными. Теперь же, когда немного устроился, спешу поделиться новостями ».

Он описывал свое имение: дом крепкий, но крыша кое-где протекает, в комнатах сырость, занавески выцвели, сад зарос. Староста присматривал исправно, но без хозяйки трудно. Мыши в амбаре почти перевелись: полынь подействовала отлично. Солевые ванночки он делает каждую неделю, нога болит меньше, и он благодарен за заботу.

Я отложила письмо на колени и задумалась. «Без хозяйки трудно», — повторила я про себя. Представила его одного в большом, запущенном доме, где сырость и заросший сад. Каково ему там? И хоть он и справляется, но в каждой строчке чувствуется, что он жалеет, что меня нет рядом. Сердце сжалось от неожиданной теплоты и какой-то щемящей грусти.

«Эх, Дмитрий Сергеевич, — подумала я, — если бы я могла, приехала бы и мигом навела порядок». Но вслух, конечно, этого не скажешь.

Я вздохнула и снова взялась за письмо. Потом шли строки, от которых у меня перехватило дыхание:

«Как жаль, что вас здесь нет, Катерина Петровна. Вы бы сразу подсказали, как лучше разобрать завалы в кладовой. Помню, как вы в погребе у дядюшки порядок наводили. До сих пор диву даюсь. Если бы вы увидели мои комнаты, то наверняка нашли бы десяток вещей, которые надо поправить ».

Я перечитала эти слова несколько раз. И вдруг почувствовала, как жар заливает щеки, а в груди становится тесно: не от духоты летнего утра, а от того, что прочитала. Эмоции зашкалили, как у молодой девчонки, кем я теперь и была. Но даже сознание Лидии Павловны, повидавшее на своем веку немало, дрогнуло от этих простых, таких теплых слов.

Нужно выйти, проветриться.

Захватила чернильницу, перо, бумагу и письмо Дмитрия. В глубине сада, в старой беседке, увитой диким виноградом, было тихо и свежо.

Я разложила принадлежности, снова перечитала его письмо и начала писать ответ.

«Дмитрий Сергеевич , — писала я. —Я очень рада, что вы добрались благополучно, и что мои советы пригодились. А теперь я хочу подсказать вам еще кое-что, потому что сырость в доме — дело нешуточное ».

Я отложила перо, собираясь с мыслями, потом продолжила:

«Первое, что нужно сделать, поставить в самых сырых углах емкости с негашеной известью. Она, как губка, вытянет из воздуха лишнюю влагу и заодно уничтожит споры плесени. После ее можно будет использовать для побелки.

Также советую рассыпать в комнатах древесный уголь в мешочках: он хорошо впитывает сырость. А в самых проблемных местах можно поставить мешок с простой каменной солью на подставке над ведром: влага будет стекать, и соль дольше останется сухой, собирая и дальше в себя сырость.

И последнее, самое главное. Я знаю, сейчас лето, и топить печь в такую пору непривычно. Но для просушки дома это необходимо сделать хотя бы раз, и чем скорее, тем лучше: один раз протопить, чем потом всю осень и зиму бороться с сыростью и плесенью.

Когда протопите печь, откройте настежь все окна и двери и дайте дому хорошенько проветриться. А если бросить на горячие угли немного уксуса, то едкий дым продезинфицирует все щели. Если же плесень уже появилась на стенах сейчас, ее надо счистить и промыть уксусом. Это старые, верные средства ».

Подумала еще немного и добавила:

«Я верю, что у вас все получится, Дмитрий Сергеевич. Ваше имение в хороших руках. Желаю вам здоровья и жду новых писем. Катерина Вельяминова ».

Я отложила перо и посмотрела на написанное. И вдруг подумала: «Вот прочитает он эти советы про известь, уголь, соль, и снова задастся вопросом: откуда молодой барышне столько известно?» Я усмехнулась про себя. Да, знаю, многое знаю. Но не скажу ему никогда. Пусть останется моей тайной.

Закончив, я еще раз пробежала глазами письмо Дмитрия, сверяя, ничего ли не забыла. Потом сложила листы, встала и пошла обратно к дому.

Я была так увлечена перепиской, что не заметила, как во дворе появился экипаж Шувалова. И только когда подошла к самому крыльцу, услышала через открытые окна столовой голоса.

Дядюшка и Шувалов говорили о чем-то негромко, но слова были различимы.

— Алексей Иванович, — сказал Шувалов, — пора бы решить судьбу имения Катерины Петровны. Оно достойное, а она одна. Я, знаете ли, давно к ней присматриваюсь...

— Катюша в трауре, Петр Алексеевич, — ответил дядюшка уклончиво. — Не до того.

— Траур не вечен, — настаивал Шувалов. — А земля — это надежно. Вы подумайте, я не отступаюсь. Я бы мог помочь и с имением, и с хозяйством. Не пропадать же добру.

Я замерла, сжимая в руке письмо Дмитрия. Сердце колотилось где-то в горле.

Ах ты ж козел старый, глаз на мое наследство положил?

Я сделала шаг назад, чтобы не выдать себя, но увы: под ногой хрустнула веточка.

— Кто там? — спросил Шувалов.

Я затаила дыхание, потом тихо отступила в глубь кустарников, обошла дом и поднялась к себе.

В комнате я села на кровать, все еще сжимая письмо. Посмотрела в окно: во дворе стоял экипаж Шувалова, и кучер возился с лошадьми.

Что же он задумал? И что скажет дядюшка? А Дмитрий... Как бы я хотела сейчас быть рядом с ним, а не слушать эти расчеты.