Затем, год спустя, был случай, когда Кабал был загнан в угол вооруженной полицией в химическом корпусе университета. Он сбежал, превратив колонну фракционной перегонки размером с трехэтажный дом в самодельное взрывное устройство и спрятавшись за тяжелой бетонной стеной, когда она взорвалась. Дюжина случайных прохожих были ранены, трое смертельно, а четыре университетских здания сгорели дотла, но Кабал сбежал с материалами, которые он искал, так что все это не имело значения.
Через три года после этого было необходимо изъять у какого–то родственника – представителя аристократии, что почти одно и то же, - драгоценный камень, извлеченный из метеорита четыреста лет назад. Он составлял центральную часть тиары, которая покидала хранилище только для очень важных случаев, и Кабал с нетерпением ждал, когда представится такой случай. Наконец, был объявлен благотворительный ужин по какому-то достойному поводу (Кабал думал, что это может быть связано с сиротами, но его это не слишком интересовало), на котором какая-нибудь вдовствующая особа откуда-нибудь будет носить тиару. На следующее утро газеты разинули рты от сообщения о массовом убийстве всех присутствующих на ужине с помощью ядовитого газа. Несколько дней спустя, в ходе расследования, диадему извлекли из-под бокового столика, куда она была небрежно брошена. Центрального драгоценного камня больше не было в оправе.
И так продолжалось, возмущение здесь, зверство там, подчеркивая поступательное движение Иоганна Кабала, некроманта. Его путь был свободен, и если кто-то отваживался ступить на него и становился препятствием, его устраняли так же быстро и экономично, как прихлопывают муху. Куда бы Кабал ни шел, он оставлял за собой надгробия и горе, но ему было все равно, и он не останавливался. Там, где когда-то он убивал, по крайней мере, с долей сожаления о помощи своему злейшему врагу, Смерти, теперь он убивал легко и без колебаний.
Впервые в своей жизни он ежегодно покупал новые коробки патронов на пятьдесят патронов. Он был вооружен своим третьим новым мечом-тростью, первый из которых был потерян во время побега, а лезвие второго сломалось под ребрами музейного охранника. Иногда, когда Иоганн Кабал смотрелся в зеркало, чтобы побриться, он видел прямо там своего главного врага, который смотрел на него в ответ. Он мысленно пожал плечами и продолжил бриться. Все это не имело значения, он знал. Никто из этих людей не имел значения. У него был план, и это было важнее всего на свете.
Его преступления также не ограничивались обыденным миром. Он вызвал демона Люцифуга Рофокале во второй раз в своей жизни, и когда демон был на полпути, сказал: ‘О, это снова ты. На этот раз у тебя с собой твой страшный жезл? Кабал выстрелил ему в голову пулей, сделанной из металла Ленг, освященного на пустынном пляже самим Дагоном, который не питал любви к демонам. Люцифуг выглядел удивленным, затем мертвым, и Кабал подвесил его за ноги к ближайшему дереву, чтобы его кровь стекла в ведро. Он оставил демона болтаться вниз головой, последние капли его черной крови испачкали землю. Вокруг собрались вороны-падальщики, но никто не захотел попробовать именно это блюдо.
Сатана не появился в ту ночь, и все из-за того, что Кабал убил одного из его людей. Кабал вряд ли ожидал от него этого, потому что мысленным взором он видел сатану, восседающего на своем огромном базальтовом троне у горящего озера лавы, и – при некотором освещении – он выглядел точь-в-точь как мистер Гарднер Бозе.
На стене лаборатории Кабала висела обшитая пробкой доска объявлений, к которой были приколоты пожелтевшие газетные вырезки об открытии музейных выставок и предстоящих благотворительных обедах, тщательно нарисованные алхимические таблицы и формулы необычных химических уравнений. Там, в центре всего этого, лежал лист пергамента, на котором его собственным почерком был написан короткий абзац. Он никогда не желтел и не выцветал.
Путь был ясен, но в то же время долог. Его эксперименты не всегда увенчивались успехом, но триумфы становились все более заметными и частыми по мере того, как он приближался к своей конечной цели. Он воскрешал животных, сначала рыб, лягушек, насекомых и рептилий, а затем млекопитающих. Он вернул к жизни кошку, которая, казалось, была так рада, что больше не мертва, что даже отбивала чечетку. Собака последовала за ним, но оказалась вспыльчивым и плохо дрессированным животным, которое заслужило свою преждевременную смерть, поэтому Кабал был вынужден повторить опыт с ней, на этот раз без надежды на помилование.
Теперь оставалось провести последнее испытание. Воссоздать определенный набор обстоятельств показалось выгодным, поэтому он поехал в город и познакомился с женщиной лет двадцати, чье время было выставлено на продажу, и когда они с комфортом разместились в скромном отеле определенного типа, он утопил ее в ванне. Затем он увез ее в большом сундуке, который ждал именно для этой цели, поездом и наемной повозкой, и так до своего дома и лаборатории.
Здесь он применил свои недавно разработанные процедуры, которые включали внеземной кристалл, кровь демона и множество новых исследований, о которых до сих пор никто не догадывался, в эзотерической области некромантии. Три часа пятьдесят минут спустя молодая женщина сидела на старом диване в гостиной Кабала, дрожа, накинув на плечи одеяло, и пила чашку ассамского чая, который приготовил ей Кабал. Он рассказал ей какую-то историю о том, как она упала в обморок и как в панике он увез ее отсюда. Она не могла вспомнить ничего неприятного в ванной и едва помнила, как встретила Кабала в первую очередь. Он настоял, чтобы она осталась на ночь, якобы потому, что был уже вечер и железнодорожная станция находилась далеко, но на самом деле для того, чтобы понаблюдать за ней. Она вела себя так же, как могла бы вести себя любая испуганная молодая женщина, и отреагировала в пределах нормы, когда он солгал ей о том, что он врач и провел несколько тестов на умственные и физические функции. Среди них он побрызгал несколькими, чтобы убедиться, что ее дух не был поврежден или вытеснен в процессе, капая святой водой и чесночной эссенцией ей на язык под предлогом того, что это был нервный тест, проверяющий, что ее чувства вкуса и обоняния все еще работают.
Она сообщила, что вода была на вкус как вода, что чесночная эссенция была на вкус как чеснок, и Кабал заметил, что ни в какой момент ее язык не загорелся и голова не взорвалась, что могло бы быть отрицательными показателями. Все это время она вела себя нормально, нормально спала на диване, и ни разу за ночь не было замечено, чтобы она летала по дому с горящими глазами или решала за завтраком, что на самом деле ей хочется съесть хорошую тарелку человеческих мозгов.
Он отвез ее кружным путем на вторую ближайшую железнодорожную станцию и вложил ей в руку щедрую сумму денег за ее расходы, неудобства и за то, что она была отличным испытуемым, хотя на самом деле не упомянул об этом последнем пункте. Он нарушал свой первоначальный план, отпуская потенциальную свидетельницу – разумнее всего было бы убить ее снова, распилить и избавиться от улик в топке дома, – но он смертельно устал. Ему никогда не нравилось убивать, за исключением нескольких заслуживающих этого случаев. Теперь его время в качестве некроманта подходило к концу, и он не жалел об этом.
Он действительно пожалел, иррационально и на мгновение, что не смог сохранить мисс Смит в какой-либо форме, полезной для воскрешения, теперь, когда тайна была в его руках. С другой стороны, та хорошая услуга, которую она оказала ему, была оказана после ее смерти и вскрытия, и он искренне сомневался, что сможет вернуть жизнь тем немногим частичкам ее тела, которые еще существовали, плавая в формальдегиде. Кроме того, она казалась счастливой в своей посмертной карьере ведьмы некрополя Хланит. Попытка втиснуть свой дух в несколько кусочков маринованных потрохов, скорее всего, вызовет у нее раздражение.
Ему потребовалось две недели, чтобы собраться с духом и сломать печати на стеклянном гробу. Там он пролежал все эти годы, спрятанный под полом его второй лаборатории в подвале, секрет внутри секрета. Он провел эти две недели, планируя и готовясь, снова и снова убеждая себя, что это было не промедление, не страх, а твердая, разумная предусмотрительность. Однако наступил момент, когда подобные рассуждения перестали убеждать даже его самого, и поэтому ранним ясным утром в пятницу, после неторопливо съеденного хорошего завтрака, он спустился по ступенькам в подвал. Он шел неохотно, как будто шел на собственную казнь, а не на воплощение всех своих амбиций. Он знал, что попытка может быть только одна, и что если он потерпит неудачу, то потерпит неудачу навсегда.
