Я взяла пирожок. Он был горячим, почти обжигающим. Я откусила — и чуть не застонала от удовольствия. Тесто было мягким, капуста — сладковатой, с тмином. Вкус был из тех, которые не забываются. Которые напоминают о том, что ты когда-то была ребёнком, и мир был большим, а твои проблемы — маленькими.

— Вкусно, — сказала я честно.

— Знаю, — Баба Зина села напротив, поджав под себя ногу в кроссовке. Подсветка мигнула зелёным, потом синим. — А теперь говори. Почему такая неулыбчивая?

— Что? — я не поняла.

— Неулыбчивая, — повторила Баба Зина. — Ты, дочка. Пришла, а улыбки нет. Глаза грустные. И пахнет от тебя…

— Кофе, — подсказала я. — Настоящий. Я сегодня начала пить настоящий.

— Не кофе, — Баба Зина покачала головой. — Кофе — это вкус. А я про запах. Ты пахнешь документами, одиночеством и тем, что не пришито. Пуговицами, которые оторвались и валяются под кроватью.

Я замерла.

— Откуда Вы знаете про пуговицу?

— Я всё знаю, — Баба Зина взяла пирожок, откусила. — Я, может, не магией, а чутьём. Семьдесят лет на этом свете, знаешь, сколько всего повидала? И духов, и людей. Люди страшнее, кстати. Духи — они предсказуемые. Люди — нет. Ты, например. Красивая, образованная, квартира у тебя — закачаешься. А улыбнуться не можешь. Почему?

Я молчала. Пирожок вдруг перестал быть вкусным. Он стал просто едой, которую нужно проглотить, чтобы не обидеть хозяйку.

— Я не знаю, — сказала я.

— Врёшь, — спокойно ответила Баба Зина. — Знаешь. Просто не хочешь говорить. Думаешь, я не пойму? Или осужу? А мне, дочка, осуждать некого. Я сама в молодости такая была. Только тогда кроссовки не светились, а ноги болели. От танцев.

— Вы танцевали?

— Танцевала, — Баба Зина мечтательно посмотрела в окно. — До трёх ночи. А потом вышла замуж, родила, овдовела. Двое детей. Теперь внуки. А я — одна. Не потому что плохая. Просто привыкла.

Я смотрела на неё и видела себя в будущем. Через двадцать лет. Такая же одна, в чужой квартире, с пирожками и кроссовками с подсветкой.

— Я боюсь, — вырвалось у меня.

— Чего? — спросила Баба Зина.

— Всего. — Я положила пирожок на тарелку. — Боюсь, что если перестану работать, то исчезну. Если перестану быть риелтором, то стану никем. Если перестану контролировать всё вокруг, то моя жизнь рассыплется, как тот пирожок, который я не допекла.

— Это ты сейчас про пирожок или про свою жизнь? — уточнила Баба Зина.

— Про жизнь.

— Понятно, — она вздохнула. — А ты знаешь, почему Гоша в стене?

— Потому что риелтор подал жалобу.

— Нет, — Баба Зина покачала головой. — Потому что Гоша не знал, как быть нужным без документов. Он думал, что если нет лицензии — значит, нет и его. А лицензия — это просто бумажка. Суть — в другом.

— В чем?

— В том, что он чай кипятит. Носки перекладывает. И даже когда его заперли, он не перестал. Потому что это он. А бумажка — это просто бумажка.

Я посмотрела на свои руки. На них не было лицензии на «право быть нужной». Только крем для рук и привычка подписывать договоры.

— Я не знаю, как быть нужной без документов, — сказала я. — Всю жизнь я жила по правилам: есть договор — есть обязательства. Нет договора — нет меня. Я не умею иначе.

Баба Зина молчала. Потом протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Ладонь была тёплой, шершавой, с натруженными пальцами.

— А ты попробуй, — сказала она. — Без договора. Просто — быть. Как пирожок. Ему же не нужна справка, чтобы быть вкусным.

— Пирожок — это другое.

— Всё другое, — согласилась Баба Зина. — Пока не поймёшь, что всё — одно. И пирожок, и справка, и Гоша в стене, и ты, и я. Все мы — просто пуговицы. Кто-то оторвался, кто-то держится. А кто-то — лежит под кроватью и ждёт, когда его пришьют.

Она встала, подошла к серванту, достала листок бумаги. Обычный, в клетку, из школьной тетради.

— Справка, — сказала она. — Пишу. Только ты запомни: это бумажка. А Гоша — живой. В смысле, дух. Он не бумажка. И ты — не бумажка. Запомнила?

— Запомнила, — кивнула я.

Баба Зина села за стол, вытащила из кармана олимпийки ручку (собачку на цепочке) и начала писать.

«Я, Зинаида Петровна Смородинова, проживающая в квартире 37, подтверждаю, что дух по имени Гоша обитающий в стене квартиры № 40 не представляет угрозы для окружающих, кроме случаев, когда он пытается помочь. Его помощь — это отдельная тема, но она всегда искренняя. Рекомендую выдать ему разрешение на существование вне стены, потому что устала слушать вздохи по ночам. Даже тихие, они мешают спать».

Она поставила подпись (круглым, детским почерком) и протянула мне.

— Держи. Только не потеряй.

— Спасибо, — я взяла листок. — А можно вопрос?

— Валяй.

— Почему Вы помогаете? Вы могли сказать «не моё дело», и всё.

Баба Зина посмотрела на меня. В её глазах — карих, с лучиками морщин — я увидела что-то такое, от чего у меня защипало в носу.

— Потому что ты, дочка, первая, кто пришёл за человеком. Ну, за духом. Какая разница. Ты пришла, потому что тебе не всё равно. А это, знаешь, дорогого стоит.

— Дороже лицензии? — спросила я.

— Дороже всего, — кивнула Баба Зина. — Потому что лицензию можно купить. А неравнодушие — нет. Его можно только чувствовать. Ты чувствуешь?

Я молчала. Потом кивнула.

— Кажется, да.

— Ну вот, — Баба Зина взяла ещё один пирожок, откусила. — А говорила, не умеешь. Умеешь. Просто забыла.

Я встала. Положила справку в сумку. На пороге обернулась.

— Баба Зина, а как Вы узнали, что Гоша в стене?

— Услышала, — она пожала плечами. — Вздохи. Они громкие. Даже если стена толстая.

— А почему другие не слышали?

— Потому что другие не слушали. — Она посмотрела на меня. — А ты — слушаешь. Поэтому ты здесь.

Я вышла. Закрыла дверь.

На лестничной площадке было тихо. Лампочка горела ровно, без мигания. Где-то сверху — из квартиры Гоши — донёсся слабый звук. Кажется, чайник закипал. Я прислушалась.

Сто градусов. Агрессивный.

— Гоша, — прошептала я. — Я же просила.

Но внутри меня что-то сжалось — не от злости, а от тепла. Потому что он старался. Даже когда его никто не просил. Даже когда у него ничего не получалось. Он просто кипятил чай. И перекладывал носки. И ждал.

Может быть, это и есть любовь. Не грандиозное «я спасу тебя от дракона». А маленькое «я поставлю чайник, чтобы ты проснулась и не думала, что ты одна».

Я вернулась к себе. Заварила настоящий кофе. Достала справку от Бабы Зины, перечитала.

«Гоша не представляет угрозы для окружающих, кроме случаев, когда он пытается помочь».

Я улыбнулась.

— Мы с тобой похожи, — мысленно я обратилась к Гоше. — Я тоже не представляю угрозы. Кроме случаев, когда пытаюсь помочь.

Я допила кофе, посмотрела на замиокулькас. Он выпустил третий лист за неделю.

— С ума сойти, — сказала я. — Кто бы мог подумать, что секрет счастья — в капустном пирожке и разговоре со старушкой в кроссовках с подсветкой.

Я взяла бланки, справку, пуговицу Гоши.

— Пора идти дальше. Следующая остановка — Переулок разбитых фонарей.

На следующий день я снова ехала на Рождественскую. В сумке — бланки, справка от Бабы Зины, пуговица Гоши и термос с настоящим кофе. В кармане — мысленный план: проверить, как Гоша осваивает уроки домоводства, и обсудить следующий шаг. Переулок разбитых фонарей ждал, но я решила, что один визит к коту-смотрителю стоит предварительной подготовки.

Я зашла в квартиру Гоши. Из кухни доносился запах чая — тёплый, с бергамотом, без агрессивных нот перегрева.

— Гоша, — позвала я. — Ты молодец. Чай не кипит.

— Я старался! — голос из стены звучал гордо. — Я сегодня поставил чайник на девяносто пять. И кружки убрал от края!

Я заглянула на кухню. Три кружки стояли ровно в центре стола. Чайник на плите — выключенный, остывающий. Рядом — салфеточка, сложенная домиком.