— Прогресс, — сказала я. — Настоящий прогресс.

Гоша засмущался. Я это почувствовала по тому, как стена чуть порозовела. Да, стена может розоветь. В магических квартирах — может.

— А я кое-что ещё приготовил, — сказал дух. — Но это сюрприз. Вы пока идите, садитесь. Я подогрею чай.

Я села за стол, достала бланки, разложила их перед собой. Справка от Бабы Зины уже лежала в папке. Оставались подписи свидетелей и характеристика от котов-смотрителей. Подписи — это проблема: прежние жильцы разбежались, и найти их было задачей не из лёгких. Но Феликс обещал поставить свою подпись. Значит, нужна была ещё одна.

— Гоша, — спросила я. — А кто ещё из живых тебя видел? Ну, кроме Бабы Зины и Феликса?

Стена задумалась.

— Был один парень, — сказал Гоша. — Два года назад. Он снимал квартиру две недели. Потом съехал, сказал, что «вздохи мешают медитировать». Но он меня видел. Один раз, когда я перекладывал его носки из ящика с обувью в ящик с кружками. Он зашёл на кухню, увидел пару носков в чашке, побледнел и ушёл. Не знаю, где он теперь.

— А документы остались? Договор аренды?

— Кажется, да, — голос Гоши стал виноватым. — Риелтор оставил папку в шкафу. Но я её переложил в ящик с вилками. Я хотел как лучше.

Я открыла ящик с вилками. Там, среди столовых приборов, лежала серая папка с надписью «Аренда. 2022». Внутри — договор, копия паспорта, телефон.

— Гоша, — сказала я. — Ты гений.

— Правда? — обрадовался дух.

— Правда. Только в следующий раз папки клади в ящик с папками. А вилки — в ящик с вилками.

— Я постараюсь.

Я достала телефон, набрала номер. Не ответили. Написала сообщение: «Здравствуйте, я риелтор, занимаюсь квартирой на Рождественской. Нужна ваша подпись для одного документа. Пожалуйста, свяжитесь со мной». Отправила и убрала телефон в карман.

— Молодец, — сказала я Гоше. — Умница.

Стена порозовела сильнее.

В этот момент в дверь постучали. Не сосед, не дворник — какой-то особый стук: три коротких, два длинных, пауза. Я замерла. Гоша зашептал из стены:

— Это почтальон. Из Изнанки (об Изнанке рассказывается в романе «Чайная на крыше, или Кот, который не хотел быть начальником», прим. автора). Вы откройте, он хороший. Только… Вы не пугайтесь.

— Я уже ничего не боюсь, — ответила я. — После разговора с котом-начальником и старушкой в кроссовках с подсветкой почтальон меня не испугает.

Я открыла дверь.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати восьми, небрит, с татуировками на руках, которые выглядывали из-под рукавов тёмно-зелёного френча. На карманах — вышитые инициалы. Сумка через плечо — кожаная, потёртая, с чернильными пятнами. Пахло от него кожей, старыми конвертами и чем-то ещё, неуловимым. То ли дождём, то ли деревом, то ли просто — дорогой.

— Анна Сергеевна? — спросил он. Голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который привык много говорить и ещё больше молчать.

— Да, — ответила я. — А Вы?

— Марк. Почтальон Изнанки. — Он улыбнулся. Улыбка была такой, будто он знает что-то хорошее, что случится со мной через десять минут. — Вам письмо от Феликса.

Он протянул конверт. Бумага была плотной, старой, с сургучной печатью в виде отпечатка кошачьей лапы.

— Спасибо, — я взяла конверт. — Вы… часто здесь бываете?

— По долгу службы, — Марк пожал плечами. — Ваш Гоша — наш постоянный клиент. Почти каждую неделю отправляет запросы. А совсем недавно стал присылать открытки.

— Открытки?

— Ага, — Марк засунул руки в карманы, прислонился к дверному косяку. — Валентинки. С сушёными мухоморами. Очень романтично, если не знать, что мухоморы — ядовитые.

Я моргнула.

— Валентинки? Гоша? — Я обернулась к стене. — Гоша, ты что, сватал меня с почтальоном?

— Я хотел как лучше! — голос из стены был полон отчаяния. — Вы такая грустная, а он такой… ходячий! Вы бы вместе ходили! И я бы чай вам кипятил!

Марк рассмеялся. Смех был низким, раскатистым, без капли злости.

— Я их храню, — сказал он, кивнув на конверт. — Мухоморы. Я высушил их ещё сильнее и теперь храню в шкатулке. Это была самая искренняя попытка меня сосватать за всю мою жизнь.

— И много их было? — не удержалась я.

— Три. — Марк загнул пальцы. — Первая — с текстом «У неё доброе сердце». Вторая — «Она одна и не знает, как это исправить». Третья — «Пожалуйста, просто зайди, она не кусается, только иронизирует». — Он посмотрел на меня. — Вы действительно иронизируете?

— Постоянно, — ответила я.

— Ну вот. А он говорит — не кусается. Значит, правда.

Мы помолчали. В коридоре было тихо. Где-то сверху закапала вода — трубы, наверное. Или Гоша решил помыть кружку.

— Так Вы прочитаете письмо? — спросил Марк.

Я развернула конверт. Внутри — листок бумаги, исписанный кошачьим почерком (буквы с хвостиками, некоторые слова зачёркнуты лапой).

«Анна. Справка от соседей — хорошо. Но характеристика от котов-смотрителей обязательна. Идите в Переулок. Только не одна. Возьмите с собой кого-нибудь, кто знает дорогу. Я бы сам пошёл, но у меня лапки. И заседание. Кстати, почтальон Марк свободен. И он знает тропинки. Просто предложите ему печенье. Он любит с шоколадом. Феликс. P.S. Сметану не забудьте.»

Я подняла глаза на Марка.

— Вы знаете дорогу в Переулок разбитых фонарей?

— Знаю, — он кивнул. — Хотите, провожу.

— А Вы не заняты?

— Я почтальон, — он улыбнулся. — Моя работа — доставлять. Иногда доставляю не только письма, но и неприятности. А иногда — людей. Так что, если вам нужен проводник — я свободен. Только печенье у Вас есть? Феликс сказал, что Вы обещали.

— Печенье есть, — я достала из сумки пачку. — Молочное, не шоколадное.

— А я люблю шоколадное, — Марк вздохнул. — Но для хорошего дела можно и молочное.

Он взял печенье, откусил. Я смотрела на его руки. Татуировки были красивыми, чёткими, словно выгравированными на коже. На левой — старый почтовый конверт с сургучной печатью, из которого вылетали птицы. Стрижи или ласточки, я не разбиралась, но смотрелось так, будто письмо само себя отправляло в путешествие. На правой — компас, но необычный: вместо букв «N» и «S» — какие-то символы, похожие на руны, или просто красивый узор. Стрелка компаса смотрела не на север, а куда-то в сторону, и мне показалось, что она немного дрожит, когда Марк двигал пальцами.

— Когда идём? — спросил Марк.

— Сегодня вечером, — сказала я. — После заката.

— Тогда я зайду в семь. — Он кивнул, уже разворачиваясь. — И захвачу фонарь. В Переулке темно. Даже когда светло.

Он ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.

— Гоша, — сказала я. — Ты действительно подкладывал ему валентинки?

— Я хотел как лучше, — повторил дух. — Вы такая одинокая. А он такой... хороший. Он пахнет историей. Не чужой. Своей.

Я задумалась. Марк действительно пах не так, как другие люди. Не кофе, не табак, не дождь. Он пах старыми письмами, кожей и той особенной теплотой, которая бывает у вещей, проживших долгую жизнь. Как старая книга, которую перечитывают, потому что в ней есть ответы, даже если вопросы ещё не заданы.

— Я не одинока, — сказала я. — У меня есть ты, кружка, замиокулькас и кофемашина.

— Это не считается, — грустно сказал Гоша. — Это всё — вещи. А он — человек. Он может обнять. Я не могу. У меня нет рук. Те, что есть, кривые.

— Гоша, — я вздохнула. — У меня уже был муж. С руками. Из правильного места. И что?

— А он вам валентинки подкладывал? С мухоморами? — спросил дух.

— Нет, — признала я.

— Вот, — удовлетворённо сказал Гоша. — А этот — бережет. Потому что я просил. А он согласился. Значит, он добрый.

— Или просто любит мухоморы.

— Мухоморы не любят. Их боятся. А он — хранит. В шкатулке.

Я не нашлась, что ответить.

Вечером я сидела у окна, смотрела на парк и пила настоящий кофе. Замиокулькас выпустил четвёртый лист. Пуговица Гоши лежала на подоконнике, и мне казалось, что она чуть теплее обычного.