— А я говорил, — дядя Коля опёрся на метлу. — Справится. Она справится. Ты, главное, метлу не потеряй. Ой, это я про свою... Ладно, идите. Завтра трудный день. Мы пошли по ночному городу. Марк шёл рядом, иногда касаясь моего плеча.

— Анна, — сказал он.

— Мм?

— А почему Вы назвали Гошу Стеночкиным? В заявлении.

— Потому что у него нет фамилии, — ответила я. — А без фамилии он как без документов. Так я хотя бы знаю, кто он. Гоша, который живёт в стене. Стеночкин.

— Красиво, — Марк улыбнулся в темноте. — Вы придумали ему дом.

— Мы придумали, — поправила я. — Все вместе.

Мы остановились у моего подъезда. Марк протянул фонарь.

— Возьми. Завтра пригодится.

— Завтра я пойду к Гоше. Покажу ему разрешение. Фонарь не нужен.

— А на всякий случай?

Я взяла фонарь. Тёплый, медный, с рифлёным стеклом.

— Спасибо, — сказала я.

— Спасибо Вам, — ответил Марк. — За то, что не боитесь.

— Боюсь, — честно сказала я. — Но это неважно.

— Почему?

— Потому что страх — это не повод останавливаться. Это повод взять фонарь и идти дальше.

Марк кивнул. Развернулся и ушёл в темноту. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась между фонарями.

Я вернулась домой с чувством, которое не испытывала очень давно. Это была лёгкость. Не та, когда выпил лишнего бокала вина, и не та, когда закрыла квартальный отчёт. А другая — когда внутри что-то щёлкает и встаёт на место. Как будто долго шёл по кривой дороге и наконец вышел на прямую.

Папка с разрешением лежала в сумке. Я несла её бережно, как ребёнка или очень дорогой договор. Наверное, и то и другое.

Дома я разулась, повесила пальто, прошла на кухню — и остановилась.

Вода текла из-под раковины. Не капала — текла. Тонкой, но уверенной струйкой, которая уже успела налить небольшую лужу на полу и теперь добиралась до стены.

— Только этого не хватало, — сказала я.

Труба вздохнула. В прямом смысле — вздохнула, как живая. И из неё хлынуло с новой силой.

Я стояла, смотрела на потоп и вдруг… засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом в голос — так, что слёзы потекли по щекам. Не от горя, не от отчаяния. От того, как смеются, когда всё уже случилось и хуже быть не может, а тебе всё равно.

— Магия признаёт победу порчей сантехники, — сказала я вслух. — Это закон подлости во всей его красе!

Я перекрыла вентиль. Вода успокоилась, только недовольно булькнула напоследок. Похоже, ей нравилось течь. Я вытерла пол, отжала тряпку, вытерла ещё раз. Потом заварила кофе — настоящий, из кофемашины, которую теперь использовала каждое утро. Замиокулькас на подоконнике выпустил очередной лист. Я перестала считать, просто радовалась.

Села за стол. Достала разрешение. Перечитала. Всё правильно: имя, фамилия (Гоша Стеночкин, надо же, прижилась), дата, подпись Семёна Семёновича, синей гелевой ручкой, и печать. Три печати. Как три желания, которые исполнились, потому что правильно их загадал.

— Ну что, — сказала я кружке. — Кран не капает. Течёт.

Кружка молчала. Но я знала — она согласна.

Раньше тишина в трубах пугала меня. Она была неестественной, ватной, как будто дом перестал дышать. Теперь трубы дышали — неглубоко, с присвистом, но дышали. Капля ударяла о раковину каждые несколько секунд. Размеренно, спокойно. Как будто она с кем-то разговаривала.

— Капля хотя бы с кем-то разговаривает, — сказала я. — А раньше я разговаривала с краном. Теперь кран молчит, а капает труба. Не знаю, что лучше. Я отпила кофе. И почувствовала, как усталость отпускает. Не целиком — так, на несколько градусов. Как будто кто-то разжал кулак, который я сжимала пять лет. Пуговица Гоши лежала на столе, и мне казалось, что она улыбается.

Телефон пиликнул. Сообщение от Марка: «Ты как?»

Я ответила: «Жива. Труба лопнула».

«А давай я завтра приду? Гайки покручу. У меня руки из правильного места».

Я улыбнулась. Набрала: «Приходи. Кофе будет настоящий».

«А печенье?»

«Печенье украду у Бабы Зины».

«Тогда я точно приду». Я убрала телефон. Задумалась. Там, в квартире на Рождественской, Гоша, наверное, уже знал новости. Баба Зина передала ему через стену, а может, дядя Коля своей метлой. Местный интернет работал быстрее любого спутника. Завтра я скажу ему: «Ты свободен». Завтра мы будем искать ему дом. Завтра.

А сегодня можно просто сидеть на кухне, слушать капающую трубу и пить кофе.

Я выключила свет. На кухне оставила — Гоша просил, чтобы он всегда горел. Говорил, что «одиноким стенам нужен свет, чтобы не бояться». Хорошо, что он теперь будет не один.

Хорошо, что и я тоже. Фонарь Марка стоял на подоконнике и горел ровным жёлтым. Я смотрела на него и думала: «Пять лет я не жила. Я существовала. Заваривала растворимый кофе, проверяла краны, перекладывала документы. А потом я встретила духа в стене, который сказал: "У меня нет дома. Только стена". И я вспомнила, что стена — это не приговор. Это место, где можно ждать. И где можно дождаться».

— Дождалась, — сказала я.

Кран капнул в ответ.

Я закрыла глаза. Уснула.

И мне ничего не снилось.

Впервые за пять лет.

Поиски нового жилья для Гоши заняли три дня. Не потому, что я плохо искала — я риелтор, я умею находить квартиры даже там, где их нет. А потому, что Гоша был привередливым. Не вслух — он вообще никогда не жаловался, только вздыхал в стене. Но когда я предлагала один вариант за другим, он тихо говорил:

— Там слишком шумно. Соседи сверху топают. — и вздыхал.

Или:

— Там пахнет краской. А я люблю запах чая. Бергамот.

Или:

— Там нет щели для писем. А вдруг Марк захочет оставить валентинку?

— Ты будешь получать валентинки? — не удержалась я. — Я буду пересылать их Вам, — серьёзно ответил Гоша. — Вы заслуживаете.

Я не стала спорить.

На третий день Баба Зина позвонила сама.

— Тут у нас, на втором этаже, квартира. Хозяйка — Валентина Петровна, семьдесят пять лет, одна живёт. Ноги плохие, руки трясутся. Чай подогреть некому, носки вечно теряются. Я ей рассказала про Гошу. Она говорит: «А он не напугает?» Я говорю: «Он только чай греет и носки перекладывает». Она говорит: «Да пусть хоть в кладовке живёт, только бы носки находились».

Я приехала на Рождественскую. Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, с окнами во двор. Мебель — старая, но ухоженная. На подоконниках — герань. На стенах — ковры с оленями. В углу — этажерка с книгами. И кладовка. Место идеальное для духа.

Валентина Петровна сидела в кресле, укрытая пледом. Лицо в морщинах, глаза светлые, внимательные.

— Это ты, что ли, та самая? — спросила она, когда я вошла.

— Я, — кивнула я. — Анна.

— Зина рассказывала. Про духа. — Она помолчала, покачала головой. — Я в молодости не верила. Думала, сказки. А теперь — верю. Потому что носки, знаешь, сами собой не теряются. Куда они деваются? В кладовку, что ли, улетают?

— Кладовку как раз Гоша может занять, — вставила Баба Зина.

— Пусть занимает, — махнула рукой Валентина Петровна. — Только пусть чай не кипятит до ста градусов. У меня чашка тонкая, треснуть может.

— Он научился до девяноста пяти, — заверила я.

Вечером я пришла к Гоше.

— Есть вариант, — сказала я. — Квартира на втором. Хозяйка — Валентина Петровна. Ей семьдесят пять. Она одна. Ноги болят, чайник тяжело поднять.

— А носки? — спросил Гоша.

— Носки теряются постоянно. Она будет рада, если ты их найдёшь.

— А кладовка?

— Кладовка есть. Стены толстые, без сквозняков. И пахнет там сушёными травами. Валентина Петровна сама собирала.

— Это хорошо, — тихо сказал Гоша. — Я люблю запах трав.

— И Баба Зина будет рядом. Сможет заходить, проверять.

Мы помолчали.

— Гоша, — сказала я. — Ты можешь материализоваться? Я хочу тебя видеть. На прощание.

Стена задышала. Чаще, глубже. Потом из неё начал вытекать свет. Не яркий, не ослепительный — тёплый, золотистый, как луч заката. Свет сгустился, принял очертания. И я увидела Гошу.