Я сидела на полу, прижавшись к стене, и чувствовала, как она дышит. Неглубоко, ровно. Как человек во сне. Или как тот, кто учится дышать заново после долгой болезни.

— Гоша, — сказала я. — Я не брошу тебя.

— Не надо, — мягко ответил он. — Не обещайте того, что не можете сделать. Будет хуже. И Вам, и мне.

— Я не могу его бросить, — прошептала я. Не ему — себе. — Не потому что я хорошая. Потому что он — это я пять лет назад. И никто не пришёл.

Стена вздохнула. На этот раз — по-другому. Удивлённо.

— Что Вы имеете в виду? — спросил Гоша.

И я рассказала. Про то, как пять лет назад сидела на кухне в пустой квартире, после того как муж сказал «я ухожу». Как ждала, что кто-то придёт, скажет «ты справишься», обнимет, заварит чай. Не агрессивный, а настоящий. Как никто не пришёл. Как сама себе сказала «ты справишься», но не поверила. Как потом встала, вымыла посуду и пошла спать. Одна. В кровати, которая была слишком большой.

— Я замуровала себя сама, — сказала я. — Без бумажек, без жалоб, без хорьков в очках. Просто встала и закрыла дверь. А ключ выбросила.

Гоша молчал. Стена под моей спиной чуть подрагивала — как будто он хотел меня обнять, но не мог. У него не было рук. Те, что были, кривые.

— Анна, — сказал он. — А Вы знаете, почему я до сих пор не сошёл с ума? В стене? Столько времени темноты, тишины, только Геннадий сверху и мыши?

— Почему?

— Потому что я надеялся, — просто ответил Гоша. — Не каждый день — нет, бывали дни, когда я лежал и думал: «Всё, хватит. Пусть засыпают штукатуркой, я больше не хочу дышать». А потом вспоминал, что кому-то нужен чай. Не я — чай. Но это тоже связь. Чай — это тепло. А тепло — это жизнь. Даже если ты — стена.

— Я не знаю, как получить этот акт, — сказала я. — Я не знаю, куда идти, кого просить, какие бумаги собирать. У меня тридцать дней. И я одна.

— Не одна, — Гоша чуть повысил голос. — Есть Феликс. Есть Баба Зина. Есть Марк. Есть Лиля — она, кстати, заходила вчера. Принесла носки. Сказала, что у неё набралось много одиноких, и если я могу их переложить куда-нибудь, пусть перекладываю. Главное — не в ящик с вилками.

— И что ты сделал?

— Положил в ящик с носками, — гордо сказал Гоша. — Я учусь.

Я улыбнулась. Наконец-то. Криво, слабо, но улыбнулась. — Ты молодец, — сказала я.

— Знаю, — ответил дух. — Вы мне уже говорили.

Мы помолчали. Я сидела на полу, прислонившись к стене. Гоша дышал где-то за обоями. И в этой тишине было что-то важное. То, что нельзя оформить документами.

— Я вернусь, — сказала я. — Я не знаю как, но я вернусь.

— Я подожду, — пообещал Гоша. — Я умею ждать. У меня хорошо получается.

Я погладила стену. Обои в цветочек были шершавыми, тёплыми.

— Ты не один, — сказала я. — Ты понял? Ты не один.

— Понял, — голос Гоши дрогнул. — Теперь понял.

Я встала. Размяла затекшие ноги. Подошла к столу, налила чай. Глотнула. Девяносто пять градусов, бергамот, чуть горьковатый. Идеально.

— Гоша, — сказала я. — Ты чайник не перегревай. А то агрессивный становится.

— А Вы носки в ящик с вилками не кладите, — ответил он. — А то мне потом перекладывать.

Я усмехнулась. Взяла сумку, бланк на освидетельствование, справки, пуговицу. Выходя, оглянулась. Стена была обычной. Никакой магии, никаких вздохов. Только кружки на столе, чайник на плите и салфеточка домиком.

— До завтра, Гоша, — сказала я. — До завтра, Анна, — ответила стена.

Я вышла.

На улице шёл дождь. Я не стала открывать зонт. Просто постояла под ним, подняв лицо к небу. Вода стекала по щекам — может быть, дождь, может быть, не только дождь.

Дома я заварила кофе. Посмотрела на замиокулькас. Он выпустил ещё один лист. Шестой за две недели.

— Ты растёшь, — сказала я.

Цветок молчал. Но мне показалось, что он кивнул. Я достала бланк. Акт о психиатрическом освидетельствовании духа. Тридцать рабочих дней.

— Сделаем, — сказала я сама себе.

И почему-то я знала — сделаю.

Не потому что я риелтор. Не потому что я умею собирать документы.

Потому что Гоша — это я пять лет назад. И никто не пришёл. А теперь — пришла я.

Феликс сидел на барном стуле в кофейне «Корица и Тени» и ел сметану из блюдца. Не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой, как пьют хорошее вино или очень дорогой чай. На блюдце была надпись: «Самый лучший начальник». Рядом лежало печенье — молочное, без шоколада, потому что «от шоколадного у меня шерсть лезет».

Кофейня была маленькой, уютной, с низкими потолками и запахом корицы. За стойкой колдовала женщина лет сорока — Марина, как я поняла из перешёптываний посетителей. Она не выглядела как хозяйка магического заведения. Обычные свитер, джинсы, спокойствие в глазах. Но Феликс смотрел на неё с таким уважением, с каким коты обычно смотрят только на того, кто открывает консервы.

— Ты пришла, — констатировал Феликс, не отрываясь от сметаны. — Садись. Только стул не трогай — он у нас с характером. Вчера укусил одного волшебника, который решил, что может сидеть без очереди.

Я села на соседний стул. Тот был тёплым и молчаливым — видимо, одобрил моё присутствие.

— Ты знаешь про отказ, — сказала я, не спрашивая.

— Знаю, — кот отставил пустое блюдце и принялся умываться. — Мне Марк рассказал. А ему — Гоша. А Гоше — дядя Коля. А дяде Коле — метла. У нас информация распространяется быстрее, чем любой интернет. Потому что мы — система. Небюрократическая, но эффективная.

— И что мне делать?

— У нас есть другой путь.

— Какой?

— Я имею право провести освидетельствование самостоятельно. По старой памяти.

Я замерла.

— Ты?

— А что такого? — Феликс усмехнулся. — У меня есть лицензия эксперта по освидетельствованию нематериальных сущностей. Не спрашивай, откуда. Скажем так, в молодости я был не только начальником отдела, но и внештатным психиатром для особо сложных случаев.

— Ты — психиатр? — я не верила своим ушам.

— Я — кот, — Феликс зевнул, демонстрируя клыки. — Мы, коты, любую душу насквозь видим. И любую психику — тоже. Если я скажу, что Гоша вменяем, — Семён Семёнович не посмеет спорить. Но мне нужны доказательства.

— Какие?

— Твои документы. Справка от Бабы Зины, характеристика от котов-смотрителей, подписи свидетелей. Всё, что ты собрала. Плюс моя подпись. И печать. Но есть одна маленькая формальность.

— Какая?

— Ошибка в заявлении, — Феликс понизил голос. — Семён Семёнович не может видеть ошибок. Если ты принесёшь идеальный документ — он будет его перепроверять три дня. А если с ошибкой — он исправит её сам. И тогда считай, что он уже согласился. Это его слабость.

— То есть, ты предлагаешь мне намеренно сделать ошибку?

— Я ничего не предлагаю, — кот снова принялся умываться. — Я просто кот. Я ем сметану и сплю на документах. А ты — взрослая женщина. Сама решишь.

Феликс перестал умываться. Посмотрел на меня жёлтыми глазами.

— Семён Семёнович — не враг, — сказал он. — Ты это уже поняла. Он просто новичок. Исполняет обязанности третий день. И он хочет доказать, что он хороший начальник. А хороший начальник, по его мнению, — это тот, у кого всё по правилам.

— Но Гоша не по правилам!

— Именно, — Феликс кивнул. — Семён Семёнович не берёт взяток, — Феликс прищурился. — У него принципы. Но он не может устоять перед хорошей канцелярией.

— Чем?

— Канцелярией, — повторил кот. — Ручки, блокноты, бумага. Видел бы ты его мордочку, когда ему на день рождения подарили ручку с золотым пером. Он три дня ходил счастливый. Но такую не надо — слишком жирно, не поймёт правильно. Купи ему обычную, но красивую. Гелевую, синюю. Чтобы писала мягко.

— Ты предлагаешь мне подкупить хорька простой ручкой?

— Я предлагаю тебе наладить диалог, — строго сказал Феликс. — Канцелярия — это не взятка. Это инструмент. Когда у чиновника в руках хорошая ручка, он подписывает документы с большей охотой. Это психология, Анна. И немного магия. Но в основном психология.