— Что мне делать? — спросила я.

— Ничего, — кот зевнул. — Просто назови своё имя. Настоящее. И признай, что ты его стоишь.

— Стою чего?

— Счастья, — сказал кот. — Уюта. Права быть нужной без документов. Права на настоящий кофе по утрам. Права на то, чтобы кто-то ждал тебя с чайником, даже если чайник перегревается до ста градусов.

Я молчала. Пирожок закончился. Фонарь горел.

— Меня зовут Аня, — сказала я громко. — Я риелтор. Я развелась пять лет назад. Я пью настоящий кофе уже неделю. И я хочу помочь духу в стене, потому что у него только стена, а у меня — нет ничего, кроме этого фонаря и пуговицы в кармане. Но, может быть, этого достаточно?

— Достаточно, — сказал кот. — Вполне.

Он подошёл к стене, поцарапал её лапой. Из трещины выпал листок бумаги — старый, пожелтевший, с водяными знаками в виде кошачьих усов. Кот взял листок в зубы, положил перед собой, а потом начал писать.

Лапой. Обычной, кривой, с обломанными когтями.

Строчки ложились ровно, как по линейке.

«Справка. Я, нижеподписавшийся, старый хромой кот из Переулка разбитых фонарей, подтверждаю, что дух по имени Гоша (бывший портальщик, ныне — бытовой дух категории «Б», лицензия аннулирована) является достойным существом, заслуживающим права на существование вне стены. За время своего заточения он никому не навредил, кроме соседских носков, которые теперь иногда застревают в ящике с вилками. Он старается. Это главное.

Характеристика выдана Ане (она же Анна Сергеевна Громова, но для нас — просто Аня), потому что она своя. Свои своих не бросают. Даже в стене.

P.S. Передайте Бабе Зине, что пирожок был вкусный. И Феликсу — чтобы не забывал про сметану. Жирность — двадцать процентов, не меньше».

Кот поставил подпись — отпечаток лапы — и подул на бумагу. Чернила высохли мгновенно.

— Держи, — он подвинул справку ко мне. — И не теряй.

Я взяла листок. Прочитала. Впервые в жизни — не проверила на ошибки. Потому что ошибки здесь были не важны. Важна была правда.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари, — кот отвернулся. — Иди, пока фонарь не погас. А то застрянешь здесь, будешь с нами трещины считать. А нам и без тебя есть кому трещины оставлять.

Я встала. Фонарь в руке горел ровно, золотисто. В его свете Переулок выглядел не страшным — просто печальным. Красивым. Как старый дом, в котором никто не живёт, но который помнит всех, кто когда-то там был.

— А Вы? — спросила я. — У Вас есть настоящее имя?

Кот посмотрел на меня. Глаз — один, мудрый, усталый.

— У меня было имя, — сказал он. — Но я его разбил вместе с фонарём. Теперь я просто — старый хромой кот. И этого достаточно.

Он шагнул в темноту и исчез.

Я осталась одна. Фонарь чуть мигнул — напоминание, что пора уходить. Я пошла к выходу. Камни под ногами больше не казались холодными. Трещины в фонарях — не злыми. А сумерки — не вечными.

Когда я шагнула из арки обратно, Марк сидел на скамейке и чистил ногтем чернильное пятно на сумке. Увидел меня — улыбнулся.

— Жива?

— Жива, — я подняла руку. В ней всё ещё горел фонарь.

— Отдавайте, — Марк протянул руку. — Теперь Ваш свет не нужен. Вы его нашли.

— Что нашла? — я отдала фонарь.

— Себя, — он спрятал фонарь в сумку. — Или не нашли, но начали искать. Это уже много.

Мы пошли назад. По парку, мимо старых лип, мимо фонарей, которые горели как обычно — не треснутые, не магические, просто уличные. Я сжимала в кармане справку. И пуговицу Гоши. И маленькую, только что родившуюся надежду на то, что, может быть, я — не неликвидный объект. Может быть, я просто — Аня. И этого достаточно.

После Переулка разбитых фонарей я чувствовала себя странно. Не опустошённой — скорее, наполненной. Как будто трещины, которые были во мне, перестали быть дефектом и стали просто частью узора. Фонарь Марка я вернула, но его тепло осталось где-то под рёбрами. Справка лежала в сумке, и я то и дело проверяла, не исчезла ли она. Не исчезала.

На следующий день я снова ехала на Рождественскую — проведать Гошу и заодно попытаться найти того парня, который снимал квартиру два года назад. Телефон молчал, но я отправила ему ещё одно сообщение и почему-то была уверена, что он ответит. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может быть, кот из Переулка передал мне что-то вместе со справкой. Может быть, просто — усталость сменилась спокойствием.

Подъезд на Рождественской встретил меня запахом сырости и той особенной тишиной, которая бывает в домах, где мало кто живёт по-настоящему. Я поднялась на второй этаж — и остановилась.

Лиля стояла у окна на площадке между вторым и третьим этажом. Не поднималась, не спускалась — просто стояла, прижавшись к подоконнику, как будто боялась сделать лишний шаг. Увидев меня, она вздрогнула, потом выдохнула и шагнула навстречу. Я узнала её сразу. Не потому что мы были знакомы — мы виделись один раз, на свадьбе бывшего мужа, на которую я не была приглашена, но я приехала к ЗАГСу во время регистрации их брака, потому что хотела посмотреть в глаза женщине, которая «забрала моё счастье». Тогда она показалась мне самодовольной и счастливой. Сейчас она выглядела так, будто счастье, если оно и было, давно ушло в другую комнату и не собиралось возвращаться.

— Я Вас жду, — сказала она. Голос — тихий, срывающийся. — Третий день. Соседка, Зинаида Петровна, сказала, что Вы приходите по утрам. К духу.

— К Гоше, — поправила я.

— К Гоше, — эхом повторила Лиля. — Я его слышу. По ночам. Вздохи. И кружки... они двигаются. Я думала, схожу с ума. Психотерапевт сказал: «посттравматическое стрессовое расстройство, пропейте курс таблеток». Я пила. Не помогло. Тогда Зинаида Петровна сказала: «Ты, дочка, не к психотерапевту иди, толку нет. Ты к той женщине иди, которая к Гоше ходит. Она с духами разговаривает. И они её слушаются».

Я усмехнулась про себя. Если бы Гоша меня слушался, он бы уже давно не кипятил чай до ста градусов. Но вслух сказала другое:

— Почему Вы думаете, что я могу помочь?

— Потому что Вы не боитесь, — Лиля посмотрела мне в глаза. — А я — боюсь. Всего. Заварников, темноты, того, что Серёжа уйдёт, как от Вас. Что моя жизнь — ошибка. Что я застряла. А он — застрял в стене. Мы похожи. Может быть, поэтому я его слышу.

Я смотрела на неё и видела не ту женщину, которая увела моего мужа. Я видела женщину, которая боится собственной кухни. Которая просыпается в три ночи и прислушивается — не донесётся ли вздох. Которая перестала пить чай, потому что кружки сами собой переезжали с места на место.

— Гоша не пугает, — сказала я. — Он перекладывает носки. Если он ничего не будет делать, то потеряет смысл существования.

— Носки? — Лиля уставилась на меня. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Я достала телефон, показала ей справку от Бабы Зины. — Вот, соседка подтверждает. Гоша — бытовой дух без лицензии на жуткость. Он не умеет пугать. Он только чай греет и носки перекладывает. Иногда в ящик с вилками. Но это не со зла. Просто руки кривые.

Лиля прочитала справку. Я видела, как её лицо меняется: от недоверия к удивлению, от удивления — к чему-то, похожему на надежду.

— То есть... он не хочет меня пугать? Он просто... помогает?

— Пытается, — поправила я. — Не всегда успешно. Но пытается.

Лиля прислонилась к стене. Всхлипнула. Я не поняла — от облегчения или от чего-то ещё.

— А можно... - она выдохнула, — а можно он и мои носки будет перекладывать? А то я свои носки уже три года не могу найти. Серёжа говорит, что я их теряю, потому что у меня СДВГ. Но я проверяла — у меня нет СДВГ. У меня есть страх, что я ошиблась.

— В чём?

— Во всём, — Лиля посмотрела на меня. Глаза — мокрые, блестящие. — В том, что вышла за Серёжу. В том, что переехала в этот дом. В том, что пытаюсь быть хорошей женой, а получается только бояться. Я думала, что если он будет меня защищать, я перестану бояться. А он защищает. Каждый день. Говорит: «Лель, не трогай заварник, он опасен». А он не опасен. Я просто боюсь, что заварник разобьётся. Как моя прошлая жизнь.