— Попробуй, — разрешила я. — Только осторожно.

Из стены вырвался слабый свет. Тёплый, золотистый. Он скользнул по столу, по кружкам, по моей руке. А потом на столе появился букет.

Полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики. Красивые, нежные, пахнущие летом.

Но сушёные.

Я взяла букет в руки. Цветы были сухими, ломкими, как старая память.

— Гоша, — я улыбнулась. — Это очень красиво. Но они сушёные.

— Я хотел как лучше, — виновато сказал дух. — Я пытался сделать их живыми, но не получилось. Наверное, у меня руки из другого измерения.

— Сушёные цветы — это тоже красиво, — сказала я. — Они напоминают о том, что всё проходит. И это нормально.

— Правда? — Гоша обрадовался.

— Правда. Я поставлю их в вазу. Как напоминание.

Я нашла в шкафу старую банку, налила воды. Сушёные цветы в воде выглядели странно — как будто пытались вернуться к жизни, но не могли. Как и я, если честно.

— А можно ещё один вопрос? — осторожно спросил Гоша.

— Давай.

— Почему Вы помогаете мне? Вы могли уйти. Сказать, что это не Ваше дело. И никто бы не узнал.

Я отставила кружку. Посмотрела на стену. На обои в цветочек, на трещины, на то место, где был дверной проём размером с мышь.

— Потому что у тебя не дом, а стена — сказала я. — А у меня нет ничего, кроме кофе и кружки с треснувшей ручкой. Мы с тобой похожи, Гоша. Мы оба застряли. Ты — в стене. Я — в своей идеальной жизни. Только ты хотя бы пытаешься. Чай греешь, носки перекладываешь. А я — просто пью растворимый кофе и жду, когда что-то изменится.

— И что изменилось? — спросил Гоша.

— Ты, — ответила я. — Ты появился.

Стена замолчала. Потом Гоша тихо сказал:

— У меня есть для Вас кое-что.

Из стены вылетел маленький свёрток. Я развернула его — внутри оказалась старая пуговица. Деревянная, с двумя дырочками.

— Это от моего первого хозяина, — пояснил Гоша. — Он подарил мне, когда я только начал работать. Сказал: «Запомни, Гоша: дом — это не стены. Дом — это пуговица, которую пришивают туда, где оторвалась. Если никто не пришивает — значит, дом не нужен». Я храню её, как напоминание.

— О чём?

— О том, что я ещё нужен.

Я сжала пуговицу в кулаке. Она была тёплой, как будто её только что держали в руках.

— Спасибо, Гоша, — сказала я. — Я тоже буду хранить.

Я спрятала пуговицу в карман. Рядом с бланками, справками и кружкой с отбитой ручкой.

— Ладно, — я встала. — Мне пора. Завтра пойду к Бабе Зине. За справкой. А ты пока тренируйся.

— В чём? — спросил Гоша.

— Не кипятить чай до ста градусов. И не перекладывать носки в ящик с вилками.

— А кружки?

— Кружки — подальше от края.

— Я постараюсь.

— Я знаю. — Я надела сумку на плечо. — Завтра проверю.

На пороге я оглянулась. Квартира выглядела почти уютно. Сушёные цветы в банке, три кружки на столе, чайник на плите (выключенный, остывающий). И вздохи в стене, которые теперь казались не страшными, а знакомыми.

— Гоша, — сказала я. — Ты молодец. Серьёзно.

— Правда? — голос духа засветился счастьем. — Вы правда так думаете?

— Правда. У тебя просто руки кривые. Но это лечится.

— Чем?

— Практикой.

Я вышла. Закрыла дверь.

На улице шёл дождь. Я достала зонт, подумала — и убрала обратно. Не потому что хотела промокнуть. А потому что в этом дожде было что-то тёплое. Осеннее. Домашнее.

Я зашла в кофейню на углу. Бариста — парень с татуировкой на шее — узнал меня.

— Американо? — спросил он.

— Американо, — кивнула я. — С собой.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Не иронично. Просто — улыбнулась.

Дома я поставила кофе на стол, села напротив окна. На подоконнике замиокулькас выпустил новый лист. Маленький, светло-зелёный.

— Смотри, — сказала я цветку. — Я сегодня пила настоящий кофе. Два раза. И разговаривала со стеной. И меня не закрыли в психушке.

Замиокулькас молчал. Но я знала — он гордится мной. Я достала пуговицу Гоши. Покрутила её в пальцах.

— Дом — это не стены, — прошептала я. — Дом — это пуговица, которую пришивают туда, где оторвалась.

Мой дом был с оторванными пуговицами. Но никто не пришивал. Потому что я не разрешала.

— Может быть, пора разрешить? — спросила я у крана.

Кран молчал. Но мне показалось, что он чуть-чуть капнул. В знак согласия.

Я заварила второй кофе. Настоящий. Из зернового. И не подумала, что «не заслужила».

Потому что заслужила.

Мы все заслуживаем настоящий кофе.

Даже если мы — неликвидные объекты с плохой ликвидностью.

Даже если мы — заперты в стене.

Даже если руки у нас из другого измерения.

Особенно тогда.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что вчерашний день был сном. Кофемашина на кухне говорила об обратном: она стояла на столешнице, гордая и немного удивлённая тем, что её наконец-то заметили. Замиокулькас выпустил ещё один лист — маленький, похожий на зелёный флажок победы. Пуговица Гоши лежала на подоконнике, и я поймала себя на том, что улыбаюсь, глядя на неё.

— Ладно, — сказала я вслух. — Сегодня — Баба Зина.

Дядя Коля предупреждал, что Баба Зина — женщина сложная. Феликс говорил, что она «видит духов насквозь». Гоша, когда я спросила про неё, замялся и выдал: «Она… добрая. Но сначала нужно доказать, что ты не враг».

Я взяла термос с настоящим кофе (привычка, которая начинала укореняться пугающими темпами), положила в сумку бланки и отправилась по адресу.

Квартира Бабы Зины находилась этажом ниже, прямо под «безнадёжным объектом». Дверь была обита старым дерматином, с прибитой табличкой «Здесь живёт Зинаида Петровна. Не стучать после девяти вечера. И не грубить». Я нажала на звонок — он издал звук, похожий на чихание больного кота.

Дверь открылась не сразу. Сначала я услышала шарканье тапочек, потом ворчливое «иду-иду, чего вам не спится», а потом передо мной предстала Баба Зина.

Она была… не такой, как я ожидала. Я думала, увижу классическую бабушку в платочке и фартуке. Вместо этого на пороге стояла пожилая женщина лет семидесяти в олимпийке с надписью «Россия», выцветшей до «оси», и кроссовках с подсветкой. Подсветка работала. Каждый её шаг сопровождался тактичной сменой цветов: красный, синий, зелёный.

— Чего надо? — спросила Баба Зина, окидывая меня взглядом, который, казалось, видел не только мою одежду, но и все документы в моей сумке.

— Здравствуйте, я Анна. — Я протянула руку для приветствия. — Я по поводу Гоши.

— А, тот, который в стене, — Баба Зина на руку не поздоровалась, а просто кивнула. — Дух без лицензии. Носки в вилки перекладывает. Заходи, раз пришла. Только порог не топчи — он у меня священный.

Я перешагнула через порог и оказалась в квартире, которая пахла детством. Не моим — чьим-то чужим, но уютным. Запах пирожков, нафталина, старых книг и ещё чего-то сладковатого, неуловимого.

Квартира была маленькой, но плотно заставленной мебелью: сервант с хрусталём, кресло-качалка, на стенах — ковры с оленями, на подоконниках — герань. В углу стоял старый телевизор с гнутыми антеннами.

— Проходи, садись, — Баба Зина махнула рукой на кухню. — Только без фокусов. Я фокусы не люблю. Я люблю правду.

Я села на табуретку. Кухня оказалась маленькой, но очень живой: на плите что-то пыхтело, на столе — вазочка с вареньем, на окне — кактус в горшке, похожий на съёжившегося ёжика.

— Я по делу, — начала я. — Феликс сказал, что мне нужна справка от соседей для Гоши. Вы — соседка снизу. Вы его видели. Вы могли бы…

— Могла бы, — перебила Баба Зина, открывая духовку. — Но сначала — пирожок.

Из духовки пахнуло таким ароматом, что у меня заурчало в животе. Баба Зина достала противень с румяными пирожками и поставила на стол.

— Ешь, — приказала она. — Не отравлю. Яйца свежие, капуста своя, с огорода. Сейчас уже осень, но капуста волшебная — помнит лето.