Я взяла. Текст был напечатан на официальном бланке: «Прошу принять меры в отношении духа, обитающего в квартире № 48. Он оказывает психологическое давление на жильцов дома. Лично я испытываю страх и тревогу. Магические способности духа используются не по назначению. Прошу изолировать его до выяснения обстоятельств».

— Кто это написал? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Анонимное обращение, — Семён Семёнович пожал плечами. — Личность заявителя не раскрывается. Таковы правила.

— Это Лиля? — я перечитала текст. — Она же передумала! Она подписала справку! Она даже валентинку от Гоши хранит!

— Я не комментирую информацию о заявителях, — хорёк аккуратно положил листок в папку. — Но могу сказать, что обращение поступило раньше, чем Вы собрали документы. На момент начала процедуры у нас были основания для отказа. Новые обстоятельства не отменяют старых.

— Каких ещё «нецелевое использование магии»? — я повысила голос. — Гоша чай кипятит! Носки перекладывает! Какая в этом угроза?

— Угроза в том, — Семён Семёнович посмотрел на меня с видом человека, который объясняет прописные истины ребёнку, — что его лицензия была на жуткость. Категория «А». А он занимается бытовым комфортом. Это нецелевое использование. Если бы он пугал — никаких проблем. Но он пытается создавать уют. Для этого нужна лицензия категории «Б». А у Гоши её нет.

— Потому что Вы её аннулировали! — я не сдержалась.

— Я исполняю обязанности только третий день, — сказал хорёк. — К решению, принятому ранее, я не имею отношения. Но я обязан его исполнять. Если не будет предоставлен акт о психиатрическом освидетельствовании духа — в течение тридцати рабочих дней — дело закроют.

Мы замолчали. Я смотрела на Семёна Семёновича и пыталась понять, кто передо мной — враг или просто чиновник. Враг бы злорадствовал. А этот просто... исполнял. Он перекладывал бумаги из одной стопки в другую. Аккуратно, неспешно. Я заметила, что он нервничает — лапа чуть подрагивает, когда он берёт новый лист.

— А что теперь? — спросила я. — Гоша навсегда останется в стене?

— Если не будет предоставлен акт о психиатрическом освидетельствовании духа, — Семён Семёнович открыл блокнот и что-то записал. — В течение тридцати рабочих дней. После чего — либо изоляция, либо альтернативные меры.

— Акт о психиатрическом освидетельствовании? — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Вы что, издеваетесь? Гоша — дух. У него нет психики. Он просто хочет кипятить чай!

— Тогда ему нечего бояться, — спокойно ответил хорёк. — Пусть пройдёт освидетельствование. Если оно подтвердит, что он не представляет угрозы, мы пересмотрим решение.

— А кто проводит это освидетельствование?

— Комиссия, — Семён Семёнович назвал адрес. — Только по предварительной записи. И при наличии направления от нас. — Он протянул мне бланк. — Заполните.

Я взяла бланк. На него было страшно смотреть — столько граф, столько пунктов, столько мелкого шрифта.

— Семён Семёнович, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Вы сами верите в то, что Гоша опасен?

Хорёк замер. Лапка с ручкой зависла над бумагой. Он посмотрел на меня. В его глазах за толстыми стёклами я увидела что-то неожиданное — сочувствие.

— Я верю в правила, — сказал он тихо. — Правила созданы, чтобы защищать. Если их не соблюдать — наступит хаос. А хаос я не приемлю.

Он переложил бумаги из правой стопки в левую. И снова — обратно. Я поняла: он действительно не враг. Просто фанатик порядка. Такой, который будет топить, потому что так написано в инструкции. И его не переубедишь криком.

— Хорошо, — я убрала бланк в сумку. — Я достану этот акт. И Вы подпишете разрешение.

— Если комиссия вынесет положительное решение — да, — кивнул хорёк. — Но поторопитесь. У Вас тридцать рабочих дней. После этого дело закроют.

Я развернулась и пошла к выходу. В коридоре чайник всё ещё пел. Лампы мигали. Я шла и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость — отчаяние.

Я вышла из Канцелярии.

На улице было темно. Дядя Коля подметал асфальт у аптеки. — Ну что? — спросил он.

— Отказ, — я села на скамейку. — Нужен акт о психиатрическом освидетельствовании духа.

Дядя Коля присвистнул.

— Это серьёзно.

— Я знаю. — А ты не боишься?

— Боюсь, — я достала сигарету, но не закурила — просто держала в руках. — Но Гоша не должен остаться в стене. Я обещала.

— Значит, сделаешь, — дядя Коля опёрся на метлу. — Ты, главное, метлу не потеряй. Ой, я это про свою… А у тебя своей нет. Ну, тогда фонарь. Не потеряй фонарь.

Я убрала сигарету обратно. Встала.

— Дядя Коля, а Вы верите, что у духа может быть психика?

— А у человека? — он усмехнулся. — Ты себя проверь. А потом уже о духах думай. Я пошла домой. В сумке лежал бланк. Тридцать рабочих дней. Акт о психиатрическом освидетельствовании.

Я не знала, где искать комиссию, которая освидетельствует духа. Не знала, какие документы нужны. Не знала, успею ли.

Но знала другое: я не брошу Гошу.

Потому что если я его брошу — то брошу и себя. Ту часть себя, которая всё ещё умеет надеяться. Ту, что смеялась над мухоморами. Ту, что пьёт настоящий кофе.

А это дороже любой лицензии.

Из Канцелярии я вышла другим человеком. Не потому, что случилось что-то хорошее — наоборот, всё пошло прахом. Просто внутри меня что-то сломалось. Не зазвенело, не рассыпалось на осколки — сломалось тихо, как половица под ногой, когда уже не ждёшь подвоха. И в эту трещину хлынула усталость. Настоящая, не та, что прячется за иронией и растворимым кофе, а та, что сидит в костях и отказывается выходить.

Я не поехала домой. Я отправилась в квартиру Гоши.

Меня встретил запах чая. Тёплый, успокаивающий, с бергамотом. На плите стоял чайник — остывающий, значит, Гоша ждал, но не кипятил, чтобы не перегреть. На столе — три кружки. Ровно в центре. Салфеточка домиком.

Он старался.

Я села на пол. Прислонилась спиной к стене — к той самой, за которой прятался Гоша. Обои в цветочек шуршали под лопатками. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё — тем, что не имело запаха, но чувствовалось. Одиночеством, наверное.

— Гоша, — сказала я. — Я не смогла.

Стена молчала. Потом вздохнула. Не так, как обычно — не жалобно, не тоскливо. Просто — выдохнула. Как человек, который давно ничего не ждёт и поэтому не разочаровывается.

— Я знаю, — тихо сказал дух. — Феликс передал. Через почтальона. Говорит, новый начальник — тот ещё…

— Он не враг, — перебила я. — Он просто фанатик порядка.

— Хорьки все такие, — Гоша вздохнул ещё раз. — Я их не виню. У них работа такая — порядок наводить. А я — беспорядок. Кривой, неудобный, без лицензии. Меня проще замуровать, чем перевоспитывать.

— Ты не беспорядок, — сказала я.

— Я носки в вилки перекладываю, — напомнил Гоша. — Это диагноз, Анна. Не несите чушь.

Я хотела улыбнуться, но не смогла. Губы не слушались. Внутри всё сжалось в комок, который не разжимался.

— Что теперь будет? — спросила я. — Ничего, — голос духа был ровным. — Я привык. Там темно, но я уже знаю каждый шорох. Где труба стучит, где мышь скребётся, где сосед сверху ходит. Я даже имена им придумал. Вон того, который топает, зовут Геннадий. Он всегда возвращается в семь часов вечера и чешет пяткой о ковёр. Я его по звуку узнаю.

— Гоша…

— Вы не виноваты, — сказал он. — Правда. Вы сделали всё, что могли. Даже больше. Я за время, что сижу здесь, первый раз видел, чтобы кто-то пришёл не бояться. Вы не боялись. Вы чай со мной пили. И кружки учили правильно ставить. И Геннадия — того, сверху — я теперь не боюсь, потому что Вы сказали, что это просто сосед, а не призрак.

— Я не призрак, — машинально повторила я.

— Вот и я не призрак, — Гоша помолчал. — Просто дух без лицензии. Таких много. Мы в трещинах живём, в стенах, в подвалах. Никто нас не видит, а если видит — пугается. А мы не страшные. Мы просто… застряли.