— Ты справишься, — сказала я себе.

— Конечно, — ответила я же.

И мы почти поверили.

За час до выхода я позвонила Марку.

— Ты идёшь? — спросила я без предисловий.

— Я всегда иду, когда ты идёшь в Канцелярию, — ответил он. — Фонарь брать?

— Бери. На всякий случай.

— А печенье?

— Печенье есть. Баба Зина испекла. Шоколадное. Я тебе оставлю, когда вернёмся.

— Тогда я точно иду, — в голосе Марка прозвучала улыбка.

Мы встретились у аптеки. Марк был в своей зелёной форме, с сумкой через плечо и фонарём в руке. Фонарь горел ровным жёлтым светом, хотя до открытия Канцелярии оставался ещё час.

— Рановато, — сказал он. — Я волнуюсь, — призналась я.

— Это нормально, — он взял меня за руку. — Я тоже волнуюсь. Когда ждёшь. А когда действуешь — волнение уходит.

— Ты философ, — заметила я.

— Я почтальон, — возразил он. — Мы такие.

Мы стояли у глухой стены в ожидании, когда она станет дверью. Я держала в руках папку с документами, в кармане — ручку для Семёна Семёновича.

— Знаешь, — сказала я Марку. — А ведь всего месяц назад я пила растворимый кофе и разговаривала с краном.

— И что изменилось?

— Всё, — я улыбнулась. — И ничего. Я всё так же пью кофе. Но теперь — настоящий. И разговариваю не с краном — со стеной. И с котом. И с хорьком. И с тобой.

— С хорьком, наверное, сложнее всего, — заметил Марк.

— Посмотрим, — сказала я.

Ровно в двадцать три часа стена между аптекой и прачечной стала дверью. Тёмной, деревянной, пахнущей воском.

— По делу, — сказала я, постучав три раза. И без иронии. В этот раз — совсем без иронии.

Дверь открылась.

Я шагнула внутрь.

Впереди была Канцелярия, Семён Семёнович, ошибки в документах, ручка и надежда.

Позади — пять лет тишины и растворимого кофе.

Я не обернулась.

Потому что стена, которая дышит, ждала меня там. Не за спиной — впереди.

Ночная канцелярия гудела, как растревоженный улей. Лампы мигали в привычном бешеном ритме — то вспыхивая, то замирая, будто торопились осветить всё сразу. Очереди извивались вдоль стен: волшебники со свитками, артефактами и неизменными нервно теребящими мантии руками. Папки перелетали со стола на стол, одна стопка росла, другая таяла, третья замерла на мгновение и снова сорвалась в бега. Чайник в углу заливался своей механической песней: «Ожидайте ответа... Ваш запрос обрабатывается... Пожалуйста, не разговаривайте с чайником».

Но за столом Семёна Семёновича было тихо. Хорёк сидел один, отгороженный от общего хаоса невидимой стеной порядка. Три стопки бумаг — ни больше ни меньше. Правая — высокая, аккуратная. Левая — ниже, но идеально ровная. Средняя — одна папка, зелёная, с надписью «Гоша».

Я подошла к столу. За моей спиной — Марк. Он остался у входа, но я чувствовала его присутствие. Фонарь в его руке горел ровно, и этот свет грел меня даже на расстоянии.

— Анна Сергеевна, — Семён Семёнович поднял голову. — Я Вас слушаю.

Я положила на стол папку. С разделителями, цветными стикерами, аккуратную до зубовного скрежета.

— Документы на освидетельствование духа Гоши, — сказала я. — Заявление, справка от соседей, характеристика от котов-смотрителей, три подписи свидетелей. И акт, заполненный по форме.

— Эксперт? — спросил хорёк, беря в лапы бланк.

— Феликс, — ответила я. — Он имеет право проводить освидетельствование. Лицензия эксперта не аннулируется с выходом на пенсию. Я проверила. Семён Семёнович надел очки поверх тех, что были на носу. Читал долго. Шевелил усиками. Иногда хмурился.

— В графе 14-б ошибка, — сказал он наконец. — Вы указали не тот номер инструкции.

— Ой, правда? — я изобразила удивление. — Не заметила.

Хорёк посмотрел на меня поверх очков. В его глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение. Но рука уже потянулась к его собственной ручке — казённой, с логотипом Ночной канцелярии.

— Следует быть внимательнее, — сказал он, аккуратно исправляя цифру. — Ошибки в документах — это хаос. А я хаос не приемлю.

Он поставил печать на заявлении. Потом на справке от соседей. Потом на характеристике. — Теперь акт, — сказал он, протягивая лапку.

Я положила перед ним бланк с подписью Феликса. Семён Семёнович прочитал, нахмурился ещё раз, но печать поставил.

— Феликс знает своё дело, — буркнул он. — Не придерёшься.

Он отодвинул бумаги и посмотрел на меня.

— Это не значит, что разрешение выдано, — предупредил он. — Это значит, что освидетельствование пройдено. Решение о выдаче разрешения принимает... - он запнулся, — принимаю я. Если сочту нужным.

— А Вы сочтёте? — спросила я. Семён Семёнович молчал. Перекладывал бумаги из правой стопки в левую. Я заметила — он нервничал.

— Семён Семёнович, — сказала я. — У меня для Вас кое-что есть.

Я достала из кармана ручку. Гелевую, синюю, с прозрачным корпусом.

— Что это? — хорёк напрягся. — Инструмент, — я положила ручку на стол. — Для работы. Феликс сказал, что Вы цените хорошую канцелярию. Я подумала: раз Вы теперь начальник отдела, вам нужна достойная ручка.

— Я не беру взяток, — Семён Семёнович отодвинулся.

— Какая же это взятка? — удивленно спросила я. — Обычная ручка Только пишет мягче. Попробуйте.

Хорёк смотрел на ручку. Я видела, как его лапка чуть дрогнула. Как он переводил взгляд с ручки на меня, с меня на ручку.

— Ладно, — сказал он. — Одну минуту.

Он взял ручку. Покрутил в лапке. Открыл колпачок. Осторожно, как будто боялся, что она взорвётся, провёл по листку бумаги.

Чернила легли мягко и ровно, аккуратно.

— Хорошо пишет, — сказал он тихо.

— Хорошо, — согласилась я.

Он написал своё имя. Потом свою должность. Потом дату. И улыбнулся.

Впервые за весь разговор. Уголком рта, но улыбнулся.

— Ошибки в документах — это хаос, — повторил он, глядя на подпись, выведенную новой ручкой. — А я хаос не приемлю.

— Поэтому Вы их исправляете, — кивнула я.

— Поэтому я их исправляю, — эхом повторил хорёк.

— Разрешение на существование вне стены, — объявил он, открывая ящик стола и доставая толстую папку с надписью «Разрешения». — Выдаётся духу Гоше (бывшему портальщику, категория «Б», лицензия аннулирована) сроком на один год с правом пролонгации. Место обитания — по договору с собственником жилого помещения. — Он заполнил бланк новой ручкой, поставил печать. — Поздравляю.

Я взяла бланк. Текст плыл перед глазами. Дрожащей рукой убрала его в папку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодарите, — Семён Семёнович аккуратно положил новую ручку на стол, рядом с печатью. — Я просто исполняю инструкции. Всё по правилам. Ошибки исправлены. Освидетельствование пройдено. Решение принято.

Я развернулась и пошла к выходу. На полпути обернулась.

— Семён Семёнович?

— Что ещё? — он уже перекладывал бумаги из правой стопки в левую.

— А Вы не такой страшный, как о Вас рассказывают.

Хорёк замер. Потом медленно снял очки, протёр их уголком галстука и надел снова.

— Я не страшный, — сказал он. — Я просто новый. И хочу, чтобы всё было правильно. А правильно — это когда правила работают. Даже если они странные.

Я вышла.

В коридоре Марк стоял, прислонившись к стене. Фонарь в его руке горел так ярко, что я зажмурилась.

— Ну? — спросил он.

— Разрешение дали, — я помахала бланком. — Гоша свободен.

— А ручка?

— Осталась у него, — я улыбнулась. — Теперь у хорька есть гелевая ручка. И, кажется, надежда, что правила работают.

Марк рассмеялся.

— Ты гений, — сказал он. — Я риелтор, — поправила я. — Я умею продавать даже то, что не продаётся. Особенно то, что не продаётся.

Мы вышли на улицу. Дядя Коля подметал у аптеки, хотя было уже за полночь и на асфальте не было ни соринки.

— Ну что? — спросил он.

— Дали, — ответил Марк.