Я молчала. Потому что понимала. Не заварник — мужа, который ушёл. Не чай — привычку быть удобной. Не кружки — собственные слёзы, которые она прятала за тугим пучком и дорогой одеждой.

— Вы боитесь не Гошу, — сказала я. — Вы боитесь, что ваша жизнь — ошибка.

Лиля замерла.

— Откуда Вы знаете?

— Потому что я тоже боялась, — ответила я. — Когда Серёжа ушёл от меня — то есть к Вам, я боялась, что это я ошиблась. Что недостаточно старалась. Что если бы я была лучше — он бы остался. А потом поняла: дело не в том, чтобы быть лучше. Дело в том, чтобы быть собой. А он — он просто не мой.

— А мой? — Лиля всхлипнула. — Он вообще чей? Потому что иногда мне кажется, что его никто не знает по-настоящему. Даже он сам.

Я не ответила. Потому что это было не моим вопросом.

— Хотите чаю? — спросила я. — Настоящего. Гоша заварил. Он сегодня не кипятил до ста. Прогресс.

Лиля улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка была кривой, неуверенной — но настоящей.

— А можно? — спросила она. — А он не обидится?

— Гоша? Он будет счастлив. Он только этого и ждёт. Чтобы кто-то пришёл и сказал: «Гоша, ты нужен».

Мы поднялись на четвёртый этаж. Я открыла дверь. Гоша уже кипятил чай — но на этот раз до девяноста пяти. Я почувствовала по запаху: бергамот, лёгкий, без агрессивных нот.

— Гоша, — позвала я. — У нас гостья.

— Какая? — голос из стены был взволнованным. — Хорошая? Плохая? Которая на нас жалуется?

— Которая боится, — сказала я. — Как мы с тобой. Но теперь не боится.

Лиля села за стол. Я налила чай в кружки. Гоша затих. Но я знала — он слушает.

— Расскажите мне про Гошу, — попросила Лиля. — Всё.

И я рассказала. Про порталы и духов, про лицензию на жуткость, которую аннулировали, про носки в ящике с вилками и чай до ста градусов. Про то, как он застрял в стене, потому что какой-то риелтор подал жалобу. Про то, как я теперь собираю справки, чтобы его освободить.

Лиля слушала, не перебивая. Потом спросила:

— А можно я помогу?

— В чём?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Подписать что-нибудь. Или просто побыть свидетельницей. Что он не страшный. Что он просто... странный. Как и все мы.

— Вы правда хотите помочь? — спросила я.

— Правда, — Лиля кивнула. — Может быть, если я помогу кому-то, кто застрял, я сама перестану бояться, что застряла в своей жизни.

Я достала бланки. На одном из них нужна была третья подпись — свидетеля, который видел Гошу. Лиля подписала, не глядя. Поставила дату и расписалась.

— Спасибо, — сказала я.

— Это Вам спасибо, — она улыбнулась. — Я думала, Вы меня возненавидите.

— За что?

— За Серёжу.

— Ах, это, — я отмахнулась. — Серёжа — это не повод для ненависти. Это повод для благодарности. Если бы он не ушёл, я бы не начала пить настоящий кофе.

Лиля засмеялась. Смех был негромким, но искренним.

— Знаете, — сказала она, — а Вы совсем не такая, как он рассказывал.

— А он что рассказывал? — Что Вы холодная, расчётливая, что у Вас вместо сердца — договор купли-продажи.

— Ну, договор есть, — я налила ещё чаю. — А сердце — на месте. Просто я его не всем показываю. Себе в том числе.

Мы пили чай. Гоша молчал, но я чувствовала — он доволен. Кружки стояли ровно. Чайник остывал. А на столе появилась маленькая валентинка — сушёный мухомор на листке бумаги.

— Это вам, — сказала я, протягивая валентинку Лиле.

— Гоша? — спросила она.

— Гоша. Он хотел как лучше.

Лиля взяла мухомор. Покрутила в пальцах. Улыбнулась.

— Буду хранить, — сказала она. — Рядом с носками. Которые найдутся когда-нибудь.

— Обязательно найдутся, — сказала я. — Гоша постарается.

Когда я выходила из квартиры, Лиля стояла на площадке и смотрела в окно.

— Анна, — окликнула она. — А Вы верите, что всё будет хорошо?

Я подумала. О справке в кармане, о кофе на кухне, о замиокулькасе, который выпускал лист за листом.

— Не знаю, — ответила я. — Но я верю, что чай должен быть вкусным. Даже если заварник страшный.

Лиля кивнула. Я спустилась вниз.

На улице шёл дождь. Я достала зонт — и вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз проверяла краны в своей квартире. Капают они или нет. И если капают — то, может быть, это просто капли. А не повод для тревоги.

Я улыбнулась.

И пошла домой.

Пить настоящий кофе.

Тот день начался с того, что у меня в сумке оказалась валентинка. Я обнаружила её, когда доставала бланки, чтобы перепроверить список документов. Маленький конверт из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. Внутри — засушенный мухомор и надпись, выведенная нетвёрдой рукой: «Вы красивая, когда не иронизируете».

Я вздохнула и убрала валентинку в карман. Выбрасывать не поднялась рука — всё-таки мухомор, даже сушёный, выглядел почти красиво. Как напоминание о том, что кто-то старается. Даже если криво.

В тот день мы с Гошей разбирали ящики. Старые документы, забытые вещи бывших жильцов, три носка без пары (Гоша признался, что это он их перепрятал, потому что «одинокие носки должны лежать отдельно, чтобы не смущать парные»), и стопка открыток. Гоша очень хотел помочь мне со справками, но его помощь традиционно принимала неожиданные формы.

— А Вы знаете, что Марк любит шоколадное печенье? — спросил он, когда я раскладывала бумаги по папкам.

— Откуда? — Он мне сам сказал. Когда я в прошлый раз подкладывал ему валентинку. Он сказал: «Гоша, шоколадное печенье приноси. Молочное — это несерьёзно».

Я замерла.

— Ты общался с Марком? Когда? — А он приходит по ночам, — доверительно сообщил Гоша. — Проверяет, работает ли переход. Говорит, что подъезд у нас магически активный. Особенно четвёртый этаж. И что я — единственный дух во всём районе, который не пугает, а раздражает. Это комплимент, наверное.

— Наверное, — согласилась я.

— Он хороший, — продолжал Гоша. — У него татуировки красивые. И он не смеётся надо мной, когда я перекладываю его письма в шкаф с посудой.

— Зачем ты это делаешь?

— Я хотел как лучше! Чтобы они не лежали на полу! А он сказал: «Гоша, не надо». И я больше не перекладываю. Теперь я складываю их в стопку на подоконнике.

Я закрыла папку и посмотрела на стену. Сегодня я почему-то могла представить Гошу не просто как голос, а как что-то почти осязаемое. Может быть, Переулок разбитых фонарей открыл во мне какой-то новый канал восприятия. Может быть, просто — привыкла.

— Гоша, ты меня с Марком не своди, ладно? Я взрослая женщина. Я сама разберусь.

— А Вы не разберётесь, — грустно сказал Гоша. — Вы слишком много думаете. А надо просто — взять и пойти. Как я с чайником.

— Ты с чайником кипятишь воду до ста градусов. Не самый удачный пример.

— Но я же пробую!

Спорить с этой логикой было невозможно.

На следующий день случилось кое-что похуже.

Я пришла на Рождественскую утром и обнаружила, что дверь в квартиру Гоши приоткрыта. Внутри горел свет. Пахло печеньем — свежим, шоколадным.

— Гоша? — позвала я, осторожно заглядывая внутрь. — Ты что, научился печь?

— Не совсем, — голос Гоши звучал странно. Напряжённо-счастливо. Как у человека, который вот-вот совершит глупость и знает это, но остановиться уже не может.

Я вошла на кухню и замерла.

Стол был накрыт. Не как обычно — кружки ровно в центре, салфеточка домиком. Нет, это было нечто грандиозное. Скатерть (откуда? у Гоши не было скатерти), две тарелки, две кружки (новые, без трещин — наверное, Гоша материализовал), вазочка с мухоморами (сушёными, но красиво разложенными) и записка.

Я взяла записку.

«Дорогая Анна. Сегодня в 19:00 у Вас свидание с Марком. Я всё устроил. Не бойтесь. Он придёт. Гоша. P.S. Печенье — шоколадное, я материализовал его сам. Через трещину в стене».

Я перечитала три раза.

— Гоша, — сказала я очень спокойным голосом. — Ты позвал Марка на свидание от моего имени?