Вдруг подал голос Клык.

— А убрать метку?

— Пока нечем, — честно сказал Рыхлый, — Мои пиявки еще не размножились, тем более сейчас есть другие задачи для них.

Клык посмотрел на Грэма, понимая, что Рыхлый говорит именно о хвори старика.

— Другого места у нас нет, — мрачно бросил Клык, не поднимая головы. — Чтобы его держать.

— Пока нет, — раздался голос Морны, опирающейся о косяк двери.

Я обернулся. Знахарка держалась на ногах с трудом, но взгляд ее желтых глаз был твердым.

— Пока нет, — повторила она. — Но будет. Я не думаю, что сейчас, когда нас тут много, кто-то рискнет на нас напасть. Так что пока не нужно об этом беспокоиться.

Я вздохнул. Спорить смысла не было. Думаю, не только я понимал, что если Целитель сильно захочет напасть, то ему ничто не помешает. Однако нагонять мрачности не стоило. И так люди только спаслись из черного тумана, восстанавливались и получили передышку.

— Я пришел к вам ненадолго, — сказал я, обводя двор взглядом. — Эликсиры я приготовил и оставил. Мази хватит на всех. Вам осталось только долечить раны, а потом придет очередь лечить духовные корни и мутации. А что для этого нужно, я уже сказал. Дело за вами: достанете всё что нужно — и процесс пойдет. Я не Целитель, и не обещаю мгновенного излечения, но я знаю, что большую часть ваших проблем эликсиры могут убрать.

— Я запомнил, — пробасил Нурл. — Те ингредиенты, о которых ты сказал. И скоро начну их искать. Я сейчас вполне боеспособен.

Орла и Арна промолчали, но я был уверен, что скорее всего искать они будут все вместе.

— Хорошо. — кивнул я Нурлу и повернулся к Рыхлому.

— Я к Шурше. Ненадолго.

— Иди, — кивнул он. — А мы тут…кое-что еще обсудим.

Я двинулся к тому месту в зарослях, где находил паучиху в прошлый раз. Седой нервно поерзал у меня на плече. Он в принципе побаивался гнилодарцев, так что сейчас чувствовал себя некомфортно.

Однако придя к месту, где в прошлый раз разговаривал с Шуршой, я удивился. Гнезда там не оказалось. Лишь обрывки серебристых нитей колыхались на ветру. Зато от них, словно крошечные проводники, к новому месту вели сотни паучков — они то замирали, то семенили дальше вглубь, явно показывая дорогу. Во всяком случае, я решил пойти за ними, как это было в прошлый раз.

Я шел за ними, отводя в сторону ветки, и через десяток шагов между двумя кривыми деревьями я увидел плотный белый полог — новое гнездо.

— Ты что-то хотел? — раздался из глубины тихий, чуть шелестящий голос.

— Хотел-хотел, — вздохнул я, останавливаясь перед пологом. — Ты слышала, что я говорил остальным? Там, во дворе?

— Слышала, — отозвалась Шурша. — Не глухая.

Ощущалось в голосе, будто Шурша сейчас не в духе. Во всяком случае в прошлый раз тон ее голоса был каким-то другим.

— В общем… — вздохнул я, — У меня к тебе есть две просьбы.

— Слуу…шшшаю…

Меня аж передернуло всего. Она зашелестела таким голосом, как настоящий паук своими конечностями.

Видимо заметив мою реакцию, она рассмеялась.

— Да не бойся, я еще человек.

— Я не боюсь, просто…непривычно. — ответил я.

— Иногда прорывается, — неожиданно честно сказала она. — Как ты понимаешь, это тоже проявление всего этого. Мутаций. Так что за просьба?

— Скажи, ты сможешь погрузить в сон вот этого мелкого? — Я кивнул на Седого, который тут же насторожился, почуяв, что речь о нем. — Но так, чтобы он не помер и не проснулся от боли.

— Не проблема, — ответила Шурша сразу. — А вторая просьба, видимо, посущественнее.

Я кивнул.

— Да. Я слышал от Рыхлого, что ты умеешь делать очень прочную одежду — такую, которая и укусы и уколы оружия выдерживает.

— Так и есть, я могу. Паучий шелк в нужных руках способен на многое. Его очень тяжело разрушить.

— Мне нужна такая одежда. — прямо сказал я.

В гнезде что-то зашуршало.

— С чего бы я тебе её делала? — ровно произнесла Шурша. — Я ее плела за большие деньги. И то не всем.

— С того, — ответил я спокойно, — что в Кромке с каждым днем все опаснее. И если я случайно подохну, некому будет сварить зелье и остановить вашу мутацию. Тогда все наши усилия — коту под хвост. Ты сама знаешь, что моя жизнь… ценна. А сейчас особенно. Мне такая одежда нужна просто, чтобы выжить — это не прихоть. Я пока еще слишком слаб и мне нужна помощь. И твоя…и деда… и других.

Шурша долго молчала. Я слышал лишь тихий, мерный шелест паутины, да отдаленное гудение пчел с заднего двора.

— Да, — обронила она наконец. — Мертвым ты бесполезен. Живым — можешь помочь и ты…ты мне нравишься, как и моим паучкам — они тебя приняли. А это хороший знак. Ладно, через несколько дней одежда будет готова. И поверь — ее не пробьет даже кинжал, но это не значит, что твое тело не получит урон. Останутся синяки от силы удара…от этого моя одежда не избавляет.

— Спасибо, Шурша, — искренне сказал я.

Вот что-что, а эластичная одежда-броня мне точно не помешает.

Полог белой паутины вдруг раздвинулся, и я наконец увидел её саму. Шурша сидела в центре своего гнезда, и тонкими, длинными пальцами перебирала паутину, словно пряжу. По её рукам, по плечам, по самим нитям сновали мелкие паучки — десятки, сотни. А на её виске, рядом с четырьмя уже привычными глазами, медленно проступал ещё один — маленький, мутный, но безошибочно узнаваемый.

— Седьмой? — тихо уточнил я.

— Да, — без эмоций ответила она. — Как видишь, мутация идет всё дальше и дальше.

Я смотрел на это и думал. Семь глаз. Скоро у неё их будет восемь, как у настоящего паука. И тогда…не знаю что тогда, но приятного наверное мало.

— А как ты с такими проблемами можешь управлять своими пауками? — спросил я. — Ведь духовный корень…

— Не все проблемы в духовном корне одинаковы, — перебила она. — Мой расколот, но держится. И в каком-то смысле мое сродство с пауками сейчас даже сильнее, чем было бы с целым, закрытым Даром.

— Но…?

— Но оно того не стоит, — сказала Шурша, и в ее голосе впервые мелькнула тень чего-то живого, человеческого. — Ощущать дыру в духовном корне ужасно, Элиас. Надеюсь, с тобой такого не случится. Потому что боль в духовном корне — это как незаживающая рана: постоянные приступы, будто кто-то ковыряется в открытой ране, и не дает ей зажить. И так годами.

Я замер.

— Я этого не знал, — тихо сказал я. — Морна не говорила.

— У Морны другая ситуация, — ответила Шурша. — Ей нечего ощущать, ее корень в принципе ничего не накапливает, по сути расколотый сосуд. А вот такие, как я… как Малик… как Лорик…нам действительно больно. То слабее, то сильнее, но эта боль не отпускает никогда.

Я молчал, переваривая услышанное. Вот, значит, как. Я-то думал, что главная беда «треснувших» — это мутация тела да потеря контроля. А оказалось, есть кое-что похуже — тихая, нескончаемая боль, о которой они почти не говорят. Маленький Лорик, который сейчас спал в доме… он жил с этим каждый день. Значит, они привыкают «терпеть».

— Ладно, — Шурша шевельнула пальцами, и паутина под ней дрогнула, словно полностью послушная ее воле. — Я не жалуюсь. По поводу первой просьбы…

Седой вдруг тоненько пискнул у меня на плече, дернулся — и обмяк, тихо съехав мне на руки. Глаза его закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.

— Первая просьба выполнена, — сказала Шурша.

Я подхватил обмякшее тельце мурлыка, чувствуя, как часто-часто бьется его сердечко под седой шерстью и с каждой секундой оно все больше замедлялось и замедлялось, пока не стало стучать ровно и медленно.

— Спасибо, Шурша, — сказал я.

Она ничего не ответила, просто полог перед ней снова поднялся, скрыв ее от моего взора.

Я несколько секунд постоял, а потом развернулся и пошел. Пока Седой спит, самое время отнести его Клыку и привести его кости в порядок, пока он ничего не чувствует.

Я вернулся во двор. Клык всё так же сидел у стены, и я подошёл к нему, бережно держа спящего Седого.