Именно из Керчи — из этого стратегического горла — было удобнее всего контролировать как Черное, так и Азовское моря. Например, если туркам вдруг придут сведения о том, что русские прорываются своим флотом по Дону в сторону Азова (который русские так и не смогли взять, хотя он сейчас и представлял собой куда менее грозную крепость, чем когда-либо), именно из Керчи туда немедленно направятся вражеские корабли.

И именно отсюда перебросят десант. Так что взять Азов, пусть и ослабленный, пусть и частично разрушенный из-за того, что турки так и не удосужились его хотя бы сносно отремонтировать, будет дьявольски сложно. В таких условиях высаживать русский десант под шквальным огнем подошедших османских судов — чистое самоубийство.

С другой стороны, именно из Керчи планировалась масштабная атака вглубь Крымского полуострова. Русского полуострова! Разведка доносила, что сюда постепенно, но непрерывно, в течение как минимум следующих трех недель, будут стекаться транспортные суда и боевые корабли. Они везли всё необходимое для ведения большой войны: порох, провиант, орудия и, прежде всего, свежий личный состав для армии вторжения.

— Етить твою в Бога душу мать! — вдруг сквозь зубы грязно выругался стоящий рядом с Корнеем унтер-лейтенант Дмитрий Лаптев. В голосе парня скользнуло нескрываемое напряжение.

Корней резко повернул голову и тяжело посмотрел на молодого человека. Да, случайных людей на их шлюпе — как, впрочем, и на галерах — не было и быть не могло. Исполнители для этого дерзкого рейда подбирались с маниакальной тщательностью. Даже самим государем, который принимал активное участие в планировании этой авантюры.

Сама операция готовилась так скрупулезно, что в лесах под Петербургом был выстроен полномасштабный деревянный макет Керчи. Там были возведены временные сараи и постройки, которые с точностью до шага символизировали каждое известное Особому штабу планирования при Генеральном штабе Российской империи здание в настоящем городе.

Они отрабатывали штурм сутками напролет. Каждый боец точно знал, сколько именно шагов нужно пробежать от причала до нужной стены. Что конкретно нужно сделать, выбив дверь. Как располагаются причалы, где стоят склады, и главное — где можно быстро обустроить первую линию обороны в случае, если их обнаружат и поднимут тревогу. Такая фантастическая степень планирования была пока недосягаема ни для одной армии в этом мире.

И вот этот нервный возглас молодого гардемарина — который, к слову, сразу по успешном окончании этой операции должен был получить звание мичмана лично от императора и Адмиралтейства, — совершенно не прибавлял уверенности Корнею Чеботарю. Ему, ответственному офицеру, лично назначенному государем командиром всей этой сложнейшей, самоубийственной миссии.

Шлюп резво вырвался далеко вперед галер. Так и было задумано первоначально. Если бы не было этого удобного попутного ветра, то вперед пришлось бы выходить тяжелой, массивной галере, пробивая путь. Но сейчас их легкое судно шло в авангарде — им нужно было первыми подойти к берегу и кое-что рассмотреть в ночной тьме.

Чеботарь отвел взгляд от гардемарина и посмотрел на огромные часы, стоящие рядом с ним на палубе. Этот массивный, ценнейший механизм всю дорогу таскал за ним его личный помощник и ученик.

В тусклом свете луны стрелки показывали ровно два часа ночи. Время пришло.

— Господь благоволит нам, други, — тихо, но твердо произнес Чеботарь, решив немного подбодрить своих напряженных до предела товарищей.

Вымазанные темным гримом бойцы, услышав командира, молча и истово перекрестились. Были среди них и те, кому не требовался никакой грим: люди со смуглой от природы кожей и строгими, хищными чертами лица.

В этом лихом, отчаянном русском десанте — которого турки никак не могли ожидать просто потому, что подобная наглость казалась немыслимой не то что в этом времени, но и в будущем, — были не только славяне. Бок о бок с ними стояли греки и армяне, горящие ненавистью к османам.

Именно из этих людей — хотя их и старались разбавлять и цементировать русскими морскими офицерами — и состоял тот самый боевой зародыш, та горячая кровь, из которой в будущем предстояло родиться могучему русскому Черноморскому флоту.

Все они во время подготовки к этой дерзкой операции находились в строжайшей тайне на особом полигоне, затерянном в глухой деревушке. Последние три месяца весь личный состав жил там на осадном положении, без малейшего права сделать хотя бы шаг за пределы оцепленного военного городка. Именно там эти разношерстные добровольцы упорно изучали русский язык, одновременно овладевая сложнейшими воинскими науками, которые должны были спасти им жизнь в предстоящем рейде. Так что теперь никаких проблем с пониманием приказов на кораблях не возникало — экипажи работали как единый, хорошо отлаженный механизм.

Сердце Корнея колотилось так тяжело и гулко, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра и вырвется из груди. Он до боли всматривался в тяжелую медную зрительную трубу, прижимая окуляр к глазу с такой неистовой силой, что на скуле наверняка должен был остаться багровый синяк. Но Чеботарь совершенно не чувствовал физической боли. Единственное, что его сейчас терзало, — это липкий, леденящий страх того, что операция может сорваться.

— Есть! Командир, есть знак! — хриплым, сдавленным шепотом доложил десантник Ерофей Кошка, первым разглядевший условный сигнал, поданный с берега керченского порта.

Корней даже скрипнул зубами и слегка подосадовал на себя за то, что не он первым заметил эту крошечную вспышку во тьме.

Но уже в следующую секунду все лишние эмоции мигом спали, уступив место ледяному, сухом боевому расчету. Именно за это редчайшее качество — умение в критический момент брать под тотальный контроль свои нервы, страхи и переживания — император и приблизил этого человека к себе. Редко в каком войске можно встретить командира, способного так быстро брать себя в руки, когда от напряжения звенит воздух.

Редко когда можно встретить людей, отважившихся на такую дерзость!

Керчь.

5 мая 1726 года.

Приближаясь к вражескому порту, корабли не замерли в гробовой тишине. Не было и картинного ожидания боя, и уж тем более никто не высовывал вороненые стволы штуцеров и многозарядных пистолетов из-за высоких бортов. Внешне все выглядело так же, как и час назад.

То, что не было не видным, оказывалось тяжелым. Сражение уже шло, но внутри тех мужчин, русских воинов, которые понимали, что их ждет. Не все вернутся, а может быть и так, что никто. Но все действовали и не показывали волнений и сомнений.

И только человек, точно знающий, куда смотреть, или же проницательный театральный режиссер смогли бы заметить, насколько разительно изменилось поведение этих людей. Они подобрались, словно хищники, готовые к смертельному прыжку.

Матросы и десантники всё так же переговаривались на палубах, изображая турецкий экипаж, но теперь это было совсем иначе. Рубленые, заученные до автоматизма фразы резко отличались от того живого, небрежного говора, которым они подбадривали друг друга еще недавно. Исчезли смех и грубоватые шутки. Даже свирепый корабельный боцман умолк и больше не угрожал нерадивым матросам засунуть тяжелый якорь в те физиологические места, которые природой явно не предназначались для хранения корабельного имущества.

В окуляре трубы вновь отчетливо мелькнули огоньки: три коротких и один затяжной сигнал. Это означало главное — всё идет строго по плану. На берегу нет ни малейших признаков того, что турецкое командование, стягивающее сейчас огромные силы в Керчь, засуетилось или прознало о готовящейся беспрецедентной русской диверсии.

Ночные минуты стали вязкими и тягучими, как густой кисель. Корней Чеботарь, командующий операцией в чине майора, поймав себя на этой мысли, вдруг ощутил приступ голода и подумал, что с огромным удовольствием прямо сейчас употребил бы тарелку этого полунапитка-полукаши. Киселя. Но идти в штыковой бой с набитым желудком означало грубо попрать ту саму воинскую науку выживания, которую лично вбивал в них Петр Алексеевич.