А между тем в цитадель, которая и без того являлась лишь блеклой, обветшалой тенью былой грозной твердыни, османское командование успело нагнать невероятное количество войск, раздув гарнизон до пятнадцати тысяч сабель и штыков.

Крепость задыхалась от тесноты. Этим людям элементарно негде было спать: казарм не хватало, и аскеры разбивали бивуаки в тесных дворах, стелили кошмы прямо на узких грязных улицах, заполняя собой каждый свободный ярд земли. Но хуже всего было другое — всю эту гигантскую ораву нужно было ежедневно кормить, а запасы в городских амбарах таяли с пугающей быстротой.

Поэтому Абдурахман-паша пребывал в самом мрачном расположении духа. А тут еще этот лощеный француз, который его откровенно обманул! Обещал же, клялся своей европейской честью, что его передовые пушки — пусть не с первого залпа и не за один час, но в течение нескольких дней гарантированно подавят и выбьют все осадные орудия, которые притащили с собой русские.

— Почему твои хваленые пушки, француз, не добивают до русских шанцев? — Абдурахман-паша шагнул вплотную, нависая над де Монфором, и зарычал прямо ему в лицо, обдавая советника запахом табака и пота.

— Они долетают, ваше превосходительство! — капитан вскинул подбородок. Ему вдруг стало до жгучей боли обидно за передовую артиллерию Его Христианнейшего Величества короля Людовика.

— Да? Ну так я здесь! Покажи мне, сделай милость, как ты вон те тяжелые мортиры можешь изничтожить… — комендант криво усмехнулся, но тут же помрачнел. — Хотя нет, сперва ответь на другой вопрос. Чем таким дьявольским они в нас стреляют, что у меня только за один сегодняшний день почти пять сотен убитых и покалеченных⁈ Почему вместе с тобой не прибыли такие вот бомбы?

Паша откровенно наседал на француза, выплескивая накопившуюся злость.

На самом деле, то, что перед комендантом стоял именно кадровый офицер французской армии, являлось секретом Полишинеля. Все турецкие командиры прекрасно понимали, кто это такой, и что он — прямой военный советник, присланный Людовиком. Но по бумагам де Монфор числился всего лишь «частным лицом», неким волонтером, который находился здесь исключительно по собственной инициативе.

Между прочим, этот лицемерный европейский подход турок неимоверно злил. Выглядело всё так, словно Париж до смерти боится русских и потому не решается открыто признать очевидное — что он активно помогает Османской империи в начавшейся войне. Турки презирали эту трусость: не признаваться в очевидном, но исподтишка продолжать поставлять порох, инженеров и пушки.

Де Монфор судорожно набрал в грудь воздуха. Он как раз собирался с мыслями, чтобы начать убедительно врать. Ему нужно было объяснить, что за новое русское оружие разносит их крепость, и рассказать об этом так, словно во Франции подобные разрывные снаряды давным-давно есть, и что в самое ближайшее время такие же поставки начнутся в Турцию. Капитану жизненно важно было не допустить, чтобы паша уверовал в технологическое превосходство русских.

Но ответить он не успел.

— Бууух!

Низкий, утробный рев выстрела огромной русской мортиры разорвал воздух, ударив по барабанным перепонкам.

Именно эту тяжелую батарею, пододвинутую на дерзко близкое расстояние к крепостным стенам — словно русские инженеры и вовсе не опасались ответного огня — капитан де Монфор собирался уничтожить до того, как его отвлек разъяренный комендант.

Француз и паша, забыв о споре, как завороженные вскинули головы, молча провожая взглядом полет черного чугунного шара. Ядро было чудовищных размеров — величиной с четыре или даже пять человеческих голов. Оно тяжело, по крутой дуге летело почти в самый центр города. В задней его части зловеще шипела и искрила огневая трубка, оставляя за собой в чистом небе жирный шлейф белесого дыма.

Снаряд тяжело перевалил через крепостной бруствер, пролетел над черепичными крышами еще пару десятков ярдов и вдруг, не коснувшись земли, на секунду замер в воздухе.

— Бах!

Среди общей монотонной канонады, среди глухих ударов ядер о камень и далеких отзвуков стрельбы, этот оглушительный взрыв в небе над площадью прозвучал как удар грома. Дьявольская бомба сработала точно над головами турецкой пехоты, обрушивая вниз смертоносный стальной ливень.

Чугунная сфера разорвалась прямо в воздухе, так и не коснувшись земли. Можно было бы счесть это неудачным выстрелом, если бы не дьявольская начинка. Бомба была под завязку набита картечью. Взрыв швырнул этот смертоносный ливень во все стороны, с легкостью пробивая хлипкие камышовые, соломенные и редко где черепичные крыши домов. Железо и свинец накрыли огромное пространство — в радиусе двухсот метров, не меньше, сея лютую смерть.

А учитывая то, что невероятная скученность запертого в крепости гарнизона не оставляла людям ни метра свободного пространства, шансов уцелеть под таким воздушным разрывом не было почти ни у кого. Картечь буквально выкашивала ряды турецкой пехоты.

Отчаянные, душераздирающие крики раненых, раздавшиеся более чем с полуверсты, были отчетливо слышны даже здесь, на каменной смотровой площадке башни. А спустя минуту над крышами занялось густое пламя — начался сильный пожар.

— Француз… сделай хоть что-нибудь! — Абдурахман-паша вцепился побелевшими пальцами в парапет. — Ты же понимаешь, что еще две недели в таком аду, без припасов, без подхода подкреплений из Стамбула… При таких обстрелах мне придется сдавать крепость на милость победителя!

И эти слова прозвучали не как приказ гордого османского командира, а как отчаянная мольба. На жесткий приказ или ультиматум французский советник всегда нашел бы что ответить. В конце концов, он здесь никому напрямую не подчинялся. А у неприметного дальнего причала Азова уже который день покачивалось на волнах небольшое, быстроходное парусное судно. Оно в любой момент было готово тайно забрать всю французскую команду, состоящую из дюжины опытных артиллеристов, и уйти вниз по течению.

Именно такой строжайший приказ был дан де Монфору перед отбытием из Парижа: ни в коем случае не попасться живыми в руки русским. Иначе, как предельно ясно предупреждало начальство, возникнет дипломатический скандал такого уровня, до которого капитану де Монфору вряд ли суждено дорасти в этой жизни. Его просто сделают козлом отпущения. Позор ляжет такой, что и семья пострадает.

Сглотнув подступивший к горлу ком, капитан резко повернулся к своим канонирам.

— Заряжать двойным зарядом пороха! Живо! — скомандовал он. — Иначе мы просто не достанем до их «единорогов». Я не знаю, что это за дьявольская артиллерия у московитов, но их легкие пушки прикрывают тяжелые мортиры так плотно, что если мы рискнем выкатить свои орудия на прямую наводку, нас просто сметут встречным картечным шквалом в одну минуту!

— Ваше высокоблагородие, — вдруг раздался сиплый голос с сильным южным акцентом.

Из тени бойницы выступил человек в потрепанном кафтане — перебежчик, предатель из стана русского войска, служивший при турках проводником. Казак, из малоросских. Как его принимали и как он представлялся.

Француз не любил предателей, свято веря в то, что предавший единожды, предаст и после. Но Монфор почувствовал, что получает шанс. Он узнает секреты русских, этот казак расскажет. И тогда можно пробовать бежать из Азова. Все будет оправдано.

Азов

25 мая 1726 года

Казак стоял неподвижно. Француз манерно, заведя руки за спину, ходил вокруг его, наворачивая круг за кругом, рассматривая, как вещь, ну или диковинную зверюшку. Бог его знает, сколько бы это продолжалось, если бы Монфор не спотыкнулся о табурет и, раскинув в стороны руки, на силу удержался, чтобы не упасть.

— Говои же! — потребовал француз.

Казак улыбнулся. Весьма забавно Монфор картавил. Но «предатель» быстро взял себя в руки.

— Московитские пушки бьют на треть дальше, чем любые другие, — мрачно пояснил казак, глядя на суетящихся у орудий французов.