Петербург.

22 апреля 1726 года.

Семейный обед продолжался. Нет, скорее все же это Совет Клана, с попыткой обсудить серьезные вопросы в непринужденной обстановке. Вот только эта обстановка была в большей степени принуждением. Я же не спрашивал мнения, к примеру, Анны Иоанновны, стоит ли мне давать назначение Бирону. Нет… Зачем? Кто она такая? Эта вдовая нищенствующая герцогиня.

Не бывать ей императрицей. Уже и потому, что наследник, Петр Алексеевич, вакцинировался и, как в иной реальности, не должен заболеть оспой и умереть.

Между прочим, мир еще до конца и не осознал, что ему дала Россия. Вакцина, в нынешнем виде, дает эффект, который сопоставим с вакцинами будущего. Мы уже не берем оспины от зараженных молодых бычков, мы заражаем яйца куриные, гусиные. Это такая инновация, что… Вот только разве ж дождешься от Европы благодарности? Нет.

А вот от индейцев, русской Америки, которую — я в этом более чем уверен — уже открыли, благодарность быть может. Не сразу, и после того, как будет проведено сравнение числа выжившего автохтонного населения Восточного и Западного побережья. Нужно отправить в Америку пару хороших, а у нас такие уже имеются, докторов, специализирующихся на вакцинации.

Нужно много кого отправить в Америку. И уже готовится большой, императорский поезд и с колонистами, и со специалистами разных мастей, военными, отставниками.

Да, у нас произошла первая отставка старослужащих в рамках нового закона о военной службе. Мало отпустили, скорее только для информационного повода, чтобы газеты взорвались статьями, но все же.

Пусть теперь солдаты и унтеры знают, за что они воюют. Да, за Родину, за Сталина, в смысле, за Петра — это все хорошо и имеет место быть. Но нужен и другой пласт мотивации — семья, дом, личная перспектива получить жизнь, о которой мечтал. Никто же не может отрицать того, что часто своя рубаха ближе к телу.

Я окинул всех собравшихся родственников за большим прямоугольным столом. Почти что весь стол занят. А ведь тут мы помещаемся Государственным Советом. Когда уже у меня будет в достаточной мере жилых и служебных площадей, чтобы не использовать одно и тоже помещения для разных целях.

Родственнички ели, ну или делали вид, что едят. А на самом деле, племянницы, Леоподик, ждали продолжения разговора. А вот внуки мои, ну за исключением Анны Леопольдовны, дети мои, чувствовали себя вполне нормально, даже развязно.

— Анна Иоанновна, после обеда представишь мне того курляндского дворянчика… Иоганна, или как там его бишь зовут. Сама ты вскоре отправишься обратно в Курляндию, ну а его я оставлю здесь и приставлю к своей личной службе, — буднично сказал я и принялся внимательно изучать реакцию племянницы.

Нет, она даже не вздрогнула. Ни единым мускулом на своем одутловатом лице не показала, что я хочу разлучить ее с тайной зазнобой. Впрочем, оно и понятно: в данный момент ее настоящим фаворитом и любовником полноправно считался наш дипломат Алексей Бестужев, а Бирон пока был лишь полезным приживалом.

— Хочу поставить его во главе всего государственного коннозаводства, — добавил я, неторопливо дожевав кусочек нежнейшего, просто тающего во рту антрекота.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству, — покорно, но с легким недоумением отреагировала Анна Иоанновна. — Да чем же он такую великую милость заслужил?

Я не стал отвечать. Да и что я мог ей сказать? Что руководствуюсь своим послезнанием из другого века?

Да, Эрнст Иоганн Бирон в той, неслучившейся ныне истории был фигурой крайне противоречивой. Одни современники писали, что он был вполне приличным человеком, чуждым мстительности, и даже многим тайно, и открыто, помогал. Другие, напротив, считали его кровавым сумасбродом, а в целом мрачную эпоху правления Анны Иоанновны с содроганием называли «бироновщиной».

Понятно, что когда власть в империи позже захватила Елизавета, она всеми силами государственной пропаганды старалась очернить своих предшественников. Так логично бывает всегда, и не только в России. Но неизменно все современники, а потом и серьезные историки признавали один неоспоримый факт: не было в России долгое время, вплоть до появления графа Алексея Орлова, лучшего знатока лошадей и организатора конных заводов, чем этот курляндец.

Лошади для нынешнего времени — это соль всего: и экономики, и войны, и транспортной системы, сельского хозяйство. Всего. И то, как будет работать конепроизводство зависит будущее России.

Да, после недавних баталий Россия взяла себе немало трофейных коней. Даже после той лихой атаки шведов у крепости Аббо у нас появилось около шести сотен добрых кирасирских жеребцов. Но в масштабах огромной империи этого было ничтожно мало!

Я-то рассчитывал, что шведская кавалерия будет сплошь и рядом сидеть на отборных, породистых конях, а на поверку вышло, что это далеко не так. Зачастую шведы шли в бой на откровенных крестьянских клячах. Ну или почти что таких животных.

От крымских татар мы также взяли немало лошадей. Но всё это было не то. Степной аргамак хорош для легкой конницы, для набегов и разведки, но тяжелого кирасира в полном доспехе он не вытянет. Да и тяжелую телегу он не потащит. А нам, если уж говорить об армии системно, нужны тяжелые фургоны, крепкие, с железной обивкой колес, чтобы через день не останавливаться из-за того, что десятая часть телег вышла из строя.

Если в стране не будет своего массового конного производства, своих тяжеловозов и верховых пород, стабильного оснащения армии первоклассными лошадьми — ни о какой мобильности, маневренности и мощи современной кавалерии не может идти и речи.

Вот я и подумывал в самое ближайшее время начать внедрять методы искусственного оплодотворения породистых кобыл — вещь для этого времени немыслимая. И пускай этим делом займется именно Бирон. Раз уж в иной реальности он так страстно любил лошадей и содержал немалое число сверхприбыльных конных заводов, то пусть займется своим истинным призванием и в нынешнее время. Намного раньше, в государственных масштабах, да еще и с применением прорывных технологий, которые я ему аккуратно подкину.

Из-за всех этих мыслей и разговоров обед не прошел в той теплой, по-настоящему домашней обстановке, к которой мы уже привыкли. Как бы ласково я ни общался с племянницами, всё равно ощущалось, словно я нахожусь на рабочем месте и сухо решаю важные для государства кадровые вопросы.

— Леопольд… — обратился я к своему зятю. — От тебя тоже Россия ждет… скажем, коров. Пару тысяч, не нужно больше. Людишек в полк Макленбургский жду, да чтобы твое герцогство не задерживало жалование для этого полка в составе воинства русского.

Я замолчал. Ждал реакции. Она была, но сдержанная. Не о том я пока просил, чтобы вызывать серьезные волнения у зятя.

— А узнаю, что ты хоть дурным словом обозвал мою племянницу, уж не говоря, что руку на ее поднял… В Курляндии вдовствует моя кровинка, в Мекленбурге тоже вдова может быть, — сказал я, а герцог было дело попытался возразить. — Ты понял?

Повисла тяжелая пауза. Я впялил взгляд в Леопольда. Сучий потрох! Племянницу мою унижал, избивал. Да так, что воспитанная в духе подчинения мужу, по принципу: «бьет, значит любит», она все равно сбежала. И такие унизительные эпизоды удалось раздобыть Тайной канцелярии, что…

— Останешься в России. Не сложится у вас с Катькой, отправлю тебя в Сибирь. Изменишь ей с кем — Сибирь…

— Вы не посмеете! Мой сюзерен — император Священной Римской империи! — выкрикнул он.

— Я? — усмехнулся и только глазами показал своему нынешнему главе службы телохранителей на Леопольда.

Тут же под ручки белые его увели прочь.

— Пусть ума-разума наберется, немчура поганая. Будет мне тут, да еще и в моем же доме… — говорил я.

Так что традиционного для наших семейных посиделок веселого поедания десертов — когда обычно и звучали главные шутки, смех и дружеские родственные издёвки друг над другом — сегодня не случилось. Напряжение висело в воздухе.