Стало ясно, что Ерофею, целому старшине из донских казаков, по личному распоряжению визиря могут доверить в управление немалый отряд. Тем более что некрасовцев — тех, кто когда-то ушел с непокорным атаманом Некрасовым с Дона на Кубань и дальше — в турецких пределах становилось всё больше. В последний год русские крестьяне, да и казаки, спасаясь от жесткой царской руки, всё чаще бежали в пределы Османской империи в поисках лучшей доли. И этого беглого люда с лихвой хватало, чтобы верстать из них полноценные воинские подразделения, готовые проливать кровь своих же соплеменников.

— Ну, что молчишь, визирь? Рассказывай мне, когда я буду смотреть на стоящего на коленях русского царя, — самодовольно бросил Ахмеда III, откидываясь на подушки.

Визирь едва заметно поморщился. Султан, безусловно, считал себя просвещенным монархом, тянулся к европейской цивилизации, вот только западных университетов не заканчивал и многих тонкостей большой политики не улавливал.

Ахмед искренне не понимал, что нынешнюю Россию просто невозможно победить. Во всяком случае, в том абсолютном, сокрушительном понимании победы, которого он жаждал. Да та же Франция, негласная союзница Порты, никогда не позволит окончательно разгромить государство Петра!

Иначе Османская империя усилится настолько, что Европа вновь застонет под пятой турецкого владыки. Поход 1683 года западными монархами не забыт. В Париже и Лондоне отлично помнят, как Вена едва не пала под яростным натиском османов, как турки едва не захватили всю Центральную Европу.

Но зачем же лишний раз перечить своему повелителю? Ахмед III — монарх, конечно, просвещенный, вот только со всем своим просвещенным энтузиазмом он порой очень любит смотреть, как палач рубит головы его строптивым подданным.

— О, Великий, чтобы мы смогли собрать все свои силы в единый железный кулак, нам предстоит пробыть в Хаджибее не менее двух недель, — осторожно начал визирь. — Наши передовые полки только втягиваются в город, в то время как арьергард еще даже не закончил форсировать Дунай. Войско растянулось на десятки, если не на сотни верст. А медленнее всего тащатся тяжелые обозы с боеприпасами, провиантом и порохом.

— В чем причина таких задержек⁈ — султан мгновенно переменился в лице. Его голос лязгнул металлом. С таким настроением падишах мог одним кивком сменить не только командующих, но и самого визиря.

— Сербские гайдуки. И валахи, — склонив голову, глухо ответил визирь. — Русским удалось тайно переправить им большие партии оружия. А на днях мы отловили двоих офицеров царя Петра. Они профессионально учили сербов и валахов воевать, организовывать засады и диверсии.

Вообще, подобная секретная информация явно не предназначалась для ушей всех собравшихся пашей и беев. Но визирь намеренно озвучил ее здесь, на открытом военном совете. Султан отчаянно пытался создать флер непобедимой армии и монолитной державы, где каждый, от мала до велика, готов с радостью умереть во имя Ахмеда III.

И чиновники на местах долгое время трусливо поддерживали эту иллюзию. Они скрывали, что на сербских и валашских территориях полыхнула тайная, подлая партизанская война. Что в лесах и горных ущельях любой турецкий отряд рискует напороться на кровавую засаду. Местные беи предпочитали делать вид, что всё хорошо и ничего не происходит, опасаясь, что в столице встанет резонный вопрос об их компетентности и неспособности подавить бандитизм. Теперь же визирь одним ударом разбил эту красивую ложь прямо на глазах у султана.

Султан Ахмеда болезненно поморщился. Он, разумеется, знал о происходящем. Тайная стража уже докладывала ему о том, что непокорные сербы ведомы неким дерзким вожаком, взявшим себе имя Милоша Кобилича. Словно бы из небытия восстал древний герой битвы на Косовом поле, сумевший когда-то пронзить кинжалом предка нынешнего султана. Разведка доносила и о том, что этот самозваный Кобилич был с большими почестями принят при дворе царя Петра.

Русский монарх прилюдно обнимал его и троекратно лобзал, совершенно недвусмысленно давая понять всей Европе, что корона Российской империи всецело поддерживает кровавое сопротивление внутри османских границ.

— Ты зачем мне это сейчас сказал? — глухо, с угрозой процедил султан, подавшись вперед. — Ты хочешь, чтобы часть своего войска я развернул обратно на подавление инакомыслия? Чтобы мы залили мятежные сербские поселения кровью от края и до края?

Султан спрашивал резко, но в его тоне не было ни капли сомнения. Он был морально готов отдать такой приказ, не дрогнув. Хотя и прекрасно понимал: те же лицемерные французы — которые официально отказались вступать в союз, но тайком прислали в Константинополь несколько кораблей, доверху груженных новенькими кавалерийскими карабинами, — немедленно осудят эту резню на весь просвещенный мир.

— О, Великий, мы будем неумолимо продвигаться вперед, — поспешил сгладить углы визирь, низко кланяясь. — Вот только соберем в единый кулак всю нашу армию здесь, в Хаджибее, и сразу двинемся на Перекоп. Со дня на день подойдет наш линейный флот, и мы высадим мощный десант на Кинбурнской косе. Кроме того, прямо сейчас мы разрабатываем совместную с адмиралами операцию по высадке в Гёзлеве. Южной армии русских нечего будет противопоставить этому комбинированному удару: они будут безнадежно раздерганы по разным направлениям. И тогда мы возьмем Перекопские укрепления и спокойно, как полновластные хозяева, войдем в Крым.

Услышав это, командующий корпусом крымских татар — один из влиятельных беков, не принадлежавший к правящему роду Гиреев — радостно и хищно оскалился. Этот суровый степняк свято верил, что вся грандиозная кампания затеяна падишахом лишь ради одного: спасти его умирающую родину. Не дать татарскому Крыму окончательно исчезнуть и стать русской провинцией.

В это же самое время стоявший неподалеку командир некрасовцев Кондрат Крапивин молча мотал на ус каждое слово, прозвучавшее на военном совете. Не подавая виду, он до предела напрягал мозг. Скудных познаний в турецком языке едва хватало, чтобы улавливать суть, но Кондрат скрупулезно запоминал стратегические планы османского командования, чтобы при первой же возможности в точности доложить их русскому фельдмаршалу Ласси. Разумеется, не напрямую, а через своего куратора — неприметного комиссара Южной армии Стрельцова.

Турки до конца даже не представляли, насколько бескомпромиссная началась тайная, шпионская, война. Да никто не мог даже и подумать о подобном уровне шпионских игр.

От автора:

Подполковник Дронов умер в Сирии. Открыл глаза 1941 году в теле деревенского подростка за пятнадцать дней до самой страшной катастрофы в истории страны: https://author.today/reader/600008

Петербург.

22 апреля 1726 года.

Я принимал у себя фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына в тяжелой, гнетущей тишине кабинета. Мне совершенно не хотелось афишировать этот разговор и предавать огласке то ледяное недовольство, что кипело внутри. Я не желал прилюдно марать его светлое, заслуженное имя теми грязными пятнами, которые легли на репутацию князя после роковых ошибок последней военной кампании со шведами.

И дело было вовсе не в том, что мне стало жалко этого седого вояку. Жалость — это не то чувство, которым, к сожалению, может оперировать император. Только расчет… и жалость, если она на пользу дела, может быть сыграна. Но только так, не иначе.

И я искренне признавал колоссальный вклад в развитие армейской мысли, который имел место быть со стороны князя, министра военных дел. В конце концов, Голицын долгие годы служил верой и правдой, добыл для России немало славных побед и никогда, ни при каких обстоятельствах не слыл трусом.

Хотя, признаться, в моей обычной манере было бы устроить публичное, безжалостное судилище. Разнести по бревнышку все те вопиющие промахи, которые он допустил на севере. И было бы не плохо немного спустить с небес тех товарищей, которые упиваются неожиданно легкой и между тем великой победой над Швецией.