А уж с теми немногими турками, кто мог остаться на дальних постах, должна была без шума расправиться та самая группа нелегалов, заброшенная в Керчь еще два месяца назад. Чеботарь скользнул цепким взглядом по толпе и едва заметно прищурился: одно из измазанных сажей лиц портовых грузчиков показалось ему до боли знакомым. Свои.

Но Корней не выдал себя ни единым мускулом. Он возвышался на палубе, как изваяние, стараясь выглядеть максимально надменным и взирая на копошащихся внизу людей с ледяным высокомерием. Только такой подчеркнутой, брезгливой отстраненностью можно было оправдать то, что командир отряда грозных янычар — а именно в эту форму был облачен Чеботарь — хранит презрительное молчание и не снисходит до разговоров с чернью.

Турки суетились, подтаскивая сходни. Время пришло.

— Начинайте, — бросил Чеботарь тихо, почти одними губами, словно невзначай проходя мимо одного из своих десятников.

Прошла секунда. Другая. Господи, как же невыносимо тяжело ждать этого мгновения — срыва пружины, развязки, кульминации. Намного проще находиться в самом пекле боя, где звериные инстинкты берут верх, где остается лишь одна простая истина: убивай врагов и не дай убить себя. Это тягучее, выжигающее нервы ожидание всегда было самым скверным. Но оно растворилось, исчезло без следа сразу же после первого сухого щелчка.

Неожиданно для самих турок, прямо из темноты нависающих бортов, угрожающе защелкали десятки арбалетов. Бойцы особого отряда, словно призраки, бесшумно и массово выросли у правого борта шлюпа. Точно такая же смертоносная стена поднялась и на палубах обеих галер.

Многозарядные арбалеты — гениальная инженерная мысль, способная выпустить восемь смертоносных болтов менее чем за двадцать секунд, — оказались идеальным оружием для этой кровавой толчеи. Дистанция в жалкие двадцать-тридцать метров не оставляла врагу ни единого шанса. Стальные болты с влажным хрустом вбивались в турецкую плоть, прошивая тела насквозь. А скорострельность в восемь выстрелов за пятнадцать секунд — это как модифицированная кома в руках Смерти.

Внизу раздались первые вопли. Кто-то из османов, сообразив, что они попали в чудовищную бойню, в панике закричал, взывая о помощи. Но одно дело — крик, который тут же обрывался кровавым бульканьем, потому что по каждому открывшему рот мгновенно, с пугающей точностью отрабатывали сразу два-три русских стрелка. И совсем другое дело, если бы русские открыли огонь из огнестрельного оружия — грохот пороховых залпов разорвал бы ночную тишину на многие мили вокруг. Но стрельбы не было. Только свист рассекаемого воздуха, глухие удары болтов и предсмертные хрипы.

Когда арбалеты опустели, началась вторая фаза. Слаженно, не теряя ни секунды, бойцы особого отряда черными тенями посыпались на причал.

Они работали убийственными «тройками». В тусклом свете блеснула сталь даже не коротких мечей, а длинных, хищных кинжалов. Это была не просто драка — это была безжалостная, методичная зачистка. Русские воины долгими месяцами, до кровавых мозолей и порванных жил тренировались делать именно то, чем занимались сейчас.

Они двигались со смертоносной грацией, прикрывая спины друг друга. К этому бою воины готовились и морально и тренировались долго, натужно. Сейчас самый главный их экзамен.

У растерявшихся, обезумевших от ужаса турок не было ни единого шанса против этой идеальной машины смерти. Те немногие, кто пытался бежать во тьму, тут же падали с пробитыми спинами — их хладнокровно снимали оставшиеся на бортах снайперы с мощными одиночными арбалетами.

Чуть больше минуты. Столько потребовалось императорскому спецназу.

Тишина, нарушаемая лишь плеском волн, вновь опустилась на порт. Весь причал был густо усеян чужими телами. Захлебываясь кровью, у ног Корнея лежал еще недавно надменный турецкий офицер, так и не выпустивший из мертвой руки мешочек с русским золотом.

Плацдарм был взят. В русском отряде оказалось всего двое легкораненых. Экзамен Петра Великого был сдан блестяще.

Трупы убитых османов даже не стали прятать — на это просто не было времени, да и нужды. Десяток бойцов лишь брезгливо столкнули тяжелые, истекающие кровью тела с причала в темную, холодную воду залива. Глухие всплески потонули в монотонном шуме прибоя. Плацдарм был чист. Три сотни теней, три сотни до предела сжатых пружин, готовых сорваться по первому же знаку, безмолвно выстроились в походный порядок.

Корней Чеботарь, не тратя времени на долгие речи, лишь резко взмахнул рукой, разрубая ночной воздух. Отряд мгновенно, как по волшебству, разбился на три неравные части.

Первая, самая малочисленная — полсотни бойцов под командованием молодого унтер-лейтенанта Дмитрия Лаптева и «грека» Ахиллесиуса — оставалась здесь, на причалах. Их задачей было намертво закрепиться в порту, захватить береговые батареи и, в случае непредвиденного подхода вражеских кораблей, встретить их огнем в упор.

Но самое главное — не дать командам тех турецких кораблей, особенно трех фрегатов, вернуться на причалы и оказать сопротивление. Это бы полностью изменило бы положение дел, резко, считай что до нуля, снижая вероятность успешной операции.

Лаптев, еще полчаса назад нервно ругавшийся сквозь зубы, сейчас преобразился. Бледность сошла с его лица, уступив место хищной, сосредоточенной маске. Он молча кивнул Корнею, принимая командование, и тут же начал расставлять своих людей за штабелями невывезенных грузов и бочками с провиантом.

Две другие группы, слившись в единый стальной клин, бесшумным скоком устремились вглубь спящего города, к массивным сухопутным воротам Керченской крепости. Именно эти ворота, кованые, высотой в три человеческих роста, запирали город со стороны степи. И именно их нужно было распахнуть настежь, чтобы впустить в Керчь основные силы.

Узкие, извилистые улочки Керчи воняли гнилой рыбой, конским навозом и кислым дымом жаровен. Тут было уже много людей. Турки насыщали свои крепости не только поолнением гарнизонов, но, по всей видимости, турки собирались использовать Керчь, как плацдарм для наступления в Крыму.

Керчь.

5 мая 1726 года.

Отряд продвигался с пугающей скоростью, прижимаясь к глинобитным, реже к каменным, стенам. Если где-то впереди заливалась хриплым лаем бродячая собака, в темноту неслышно скользил один из передовых дозорных. Раздавался короткий влажный хруст, слабое скуление, и тишина возвращалась.

Такое же было и с людьми, становящимися случайными свидетелями русского триумфа, или позорного поражения, трагедии, или же проявления недосягаемого профессионализма солдат Петра. Пока что еще и не понять что это именно такое. Хотя начало положено, как и уложены, частью скинуты в море, те, кто был призван не спать в порту и бдить.

Оставались еще такие же, «бдящие турки», на стенах города, у ворот Керчи, если которые не открыть, то операция, блестяще начатая, трагически закончится.

Город спал. Перегруженный, по всей видимости и не только войсками, но и немалым числом крымских татар, приспособившихся жить в кибитках на и без того узких дорогах Керчи, удивительно, как тут еще не начались массовые эпидемии, как минимум двух зараз, нередко бытующих в таких условиях: черной оспы и чумы. Но если уж что…

Это не гуманно, не человечно, но есть и такое решение, что если вот так не удастся взять город, то последуют и другие действия. Но Керчь должна пасть, иначе эту войну не выиграть. Вот такие расклады ставились перед героями России, идущими через многие завалы, застройки и нагромождения на дорогах Керчи к воротам.

Корней Чеботарь остановился у единственного здания Керчи, готового поспорить в вопросе высоты зданий с минаретами. Тут будет выстроена, на случай, если не удастся открыть ворота крепости и удержать их какое-то время, оборона.

Как раз дом градоначальника, как и другие богатые дома рядом с ним, строились, словно бы крепости, почти что усадьбами. И этот район, если его плотно взять, не даст никому пройти в порт. И вот тогда и получится, что останется шанс, чтобы помогли отряду, прислали подкрепление. Город брать вот так было бы долго и натужно, но и врагу сладости ситуация не прибавит.