Опять приходилось сдерживать и ещё объединение датского, шведского и русского флотов, которые уж точно могут показать такие зубы англичанам, что те кровью умоются.

А ведь ещё не стоит сбрасывать со счетов и Голландию, которая наверняка не так чтобы верная союзница Англии. Наверняка же она и захочет под шумок англичан, которым на пятки наступают голландским морским и колониальным делам.

— Своими словами, господин командующий русским корпусом, вы ставите под серьёзную угрозу отношения Англии и России. Не думаю, что головокружение от побед — это самое то, что вам сейчас придётся впору.

Пикировка с англичанином продолжалась. И уже Пётр Иванович Скорняков сверлил взглядом Саксонского, который явно переусердствовал. Плодить проблемы.

Однако некоторые оскорбления прозвучали со стороны английского посла. Можно было бы подобрать совершенно другие слова относительно того, кем именно является сейчас Борис Августович Саксонский.

— Считаю, что все прения должны закончиться. И нынче я зачитаю волю императора Российской империи. Сразу могу сказать, что Ништадтского мира больше не будет. И то, что Швеция объявила России войну, и только после этого начались боевые действия, не оставляет никаких шансов для европейской дипломатии обвинить Россию в вероломстве. Посему любые подобные изречения будут считаться недружественным актом по отношению к России, и Российская империя оставляет за собой право отвечать на подобные необоснованные лживые выпады как на дипломатическом поле, так и при помощи своего оружия. Поверьте, сил и средств для того, чтобы мы ответили на любую угрозу, у России сейчас предостаточно, — зачитал слова с бумажки на чистом, как родном, французском языке генерал-лейтенант Борис Августович Саксонский.

Он ещё не знал, что на самом деле он уже не генерал-лейтенант, а самый что ни на есть фельдмаршал Российской империи. Своего рода икона и человек, которого будут превозносить за его таланты и в России, и, исходя из того, что уже свершилось, в Европе никак не смогут проигнорировать таланты молодого, но подающего надежды полководца.

— Ну все… вот документ отречения. Моя канцелярия даже потрудилась и составила его, — сказал Борис Августович Саксонский.

Стокгольм.

12 марта 1726 года.

Тяжелые дубовые часы в углу тронного зала дворца Врангеля отбивали время с глухим, почти погребальным ритмом. Воздух в резиденции шведских королей промерз, пах сгоревшим воском, мокрой шерстью и ружейной смазкой. Вдоль стен, словно бронзовые изваяния, застыли гренадеры лейб-гвардии Преображенского полка. Свет пасмурного стокгольмского дня скользил по их высоким суконным митрам с медными бляхами, играл на полированных штыках, примкнутых к тяжелым фузеям, и тонул в густом зеленом сукне мундиров.

Граф Шарль Луи де Кастежа, французский посланник, стоял в глубокой тени гобелена, изображавшего давно забытую победу Густава Адольфа II, славного героя-короля, возвысившего Швецию до небывалых высок. До тех высот, с которых сейчас падать было слишком болезненно, чтобы иметь силы скрыть свои эмоции.

Французскому послу так же передалось это отчаяние, крик беспомощности. Он представлял, что такое может случиться с его благословенной Францией… нет, не может, но все же… и ужас застыл на лице посла. Он молчал, стиснув тонкие пальцы на набалдашнике трости.

В кармане его расшитого золотом камзола лежал зашифрованный пакет из Версаля — инструкции от кардинала Флери. Предписания были категоричны: «В отношении России надлежит выражаться сколь возможно умеренно».

Во Франции еще не осознали до конца масштабов катастрофы. Никто в просвещенной Европе не мог предвидеть того, что произошло между Россией и Швецией. Две недели. Ровно четырнадцать дней потребовалось русским железным каткам, чтобы раздавить шведскую армию, смять береговые батареи и войти в Стокгольм.

Но Версаль умел складывать два и два. Кастежа вспомнил срочную депешу от французского посла в Петербурге, де Кампредона, которого русские почему-то упорно называли Кардиманом. Тот предупреждал о чудовищной, небывалой мобилизации петровской военной машины. Видеть эти зеленые полки — дисциплинированные, сытые, не знающие преград — где-нибудь на берегах Рейна французам совершенно не улыбалось. еще европейская война обязательно состоится. И так получалось, что Россия теперь — та страна, та тяжелая гиря, которая если уж упадет на одну чашу весов, то с уверенности перевесит другую

Поэтому граф де Кастежа превратился в изящную статую, молча и отстраненно принимая происходящее. Он присутствовал при похоронах империи. Пусть Швеция и называлась королевством, но по факту же, почти что империя, ее эмбрион, нынче погибающий.

В центре зала, за инкрустированным ломберным столиком, служившим сейчас подставкой для роковой бумаги, сидел король Фредрик I. Уроженец Гессен-Касселя казался постаревшим на десять лет. Его пудреный аллонж растрепался, шейный платок из валансьенских кружев сбился набок.

Напротив него возвышался князь, хотя в здешних местах тутовалование было «герцог», Борис Августович Саксонский. На русском военачальнике был темно-вишневый бархатный кафтан, из-под которого тускло поблескивала кираса, а через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного.

Зять русского императора положил на стол плотный лист пергамента с тяжелой сургучной печатью. Акт отречения.

Фредрик отшатнулся от документа, словно от ядовитой гадюки. Его пухлые щеки пошли красными пятнами. Он сжал кулаки, ударив по подлокотникам кресла.

— Вы… вы не смеете! — голос короля дал петуха, сорвавшись на фальцет. — Вы не смеете низлагать помазанников Божьих! Это попрание всех законов просвещенного мира!

Сидевшая по правую руку от него королева Ульрика Элеонора даже не вздрогнула. Сестра великого Карла XII, последняя из династии Пфальц-Цвейбрюккен на троне, сидела безупречно прямо в своем глухом черном платье. Ее лицо напоминало мраморную маску. Она медленно повернула голову к мужу. В ее глазах плескалось ледяное презрение женщины, отдавшей власть слабому мужчине и потерявшей из-за этого всё. Но еще одна слеза, вдогонку той, что уже скатилась по щеке, устремилась к шее женщины. Шее, которую, казалось, сдавливала удавка.

— Корону вам дал Риксдаг, Фредрик, — холодно, чеканя каждое слово, бросила Ульрика Элеонора. Звук ее голоса в звенящей тишине зала казался ударом хлыста. — И Риксдаг может ее забрать, если на площадях Стокгольма стоят русские пушки.

Чуть поодаль, нервно протирая стекла очков батистовым платком, стоял барон Юсиас Седерхильм. Один из умнейших людей королевства, опытный дипломат, он сейчас выглядел глубоким стариком. Барон наклонился над столом, вчитываясь во второй пункт документа, и лицо его стремительно теряло краски, становясь под цвет пергамента.

— Герцог… — голос Седерхильма дрогнул. — Вы требуете, чтобы до совершеннолетия законного наследника… или до новых выборов… вся полнота власти перешла к Временному Государственному Совету? Но состав Совета… — барон вскинул глаза на русского посланника. — Здесь указаны лица, известные своими глубокими, нескрываемыми симпатиями к Петербургу! Тут русские! Это же конец нашему суверенитету!

— Вы проницательны, граф. Но это лишь название оккупационной власти. Скоро к вам прибудет король, — губы князя Бориса тронула вежливая, но абсолютно лишенная тепла улыбка хищника. — Мы в Петербурге называем это гарантиями стабильности. Россия берет Шведское королевство под свой военный и политический протекторат. Да, именно так. Мы гарантируем неприкосновенность ваших законов, веры и частной собственности. Вы сохраните свои сословия и свои риксдалеры. Но внешняя политика Швеции, граф, отныне пишется в Петербурге.

— Кто же новый король? Не кукла же вашего императора этот… Карл Фридрих Гольштинский?

— Опасно так говорить о новом монархе, — зло прошипел Саксонский.

Потом он сделал шаг к столу, нависая над съежившимся Фредриком, и пододвинул к нему серебряную чернильницу.