И вот сейчас, на этом торжественном мероприятии, монотонно зачитывались мои официальные указы. Перечислялись строжайшие условия, при которых может быть легитимно заменена верховная власть. Например, очевидное сумасшествие правителя, выраженное в задокументированных психических отклонениях. Мне казалось, что, четко прописав это, я почти наглухо запер лазейку для интриганов будущего, любивших действовать по принципу: «Царь — дурак, поэтому давайте заменим его другим, более удобным дураком».

— Петр Алексеевич… Петр Алексеевич… — вдруг лихорадочно зашептала мне на ухо моя супруга, Мария Дмитриевна Кантемир.

Я резко обернулся. Я знал, что на подобных мероприятиях моя жена (которая, между прочим, не носила титула императрицы) всегда сидела чуть позади меня и моего наследника. Она всегда держалась чинно, благородно, напоминая прелестную статую с безмолвным, холодным, почти ледяным лицом, не выражающим ни единой эмоции.

А вот сейчас ее лицо исказилось.

— Дурно себя чувствуешь? — спросил я, мгновенно напрягшись и резко поднимаясь со своего железного трона. — Сопроводите государыню! — бросил я страже.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я увидел не только действительную, физическую боль в глазах Маши, но и всепоглощающий животный страх. Как же сильно она боялась потерять и этого ребенка… Да и я сам до одури боялся его потерять.

От автора:

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765

Аляска.

1–13 апреля 1726 года.

— Если хоть одна собака со страху спустит курок, клянусь Андреевским флагом, я сам пристрелю мерзавца из этого самого пистолета! — прошипел сквозь зубы адмирал Витус Беринг, поигрывая тяжелым, богато инкрустированным кавалерийским «лепажем».

Государь лично такой подарил. Так что и по делу и без оного, но Беринг демонстрировал подарок Петра. Тем более, на корабле с одноименным названием.

К фрегату «Пётр Великий» — гордости новоиспеченной тихоокеанской эскадры, первому двадцатичетырехпушечному кораблю такого класса, срубленному из сырой, но крепкой охотской лиственницы, — стремительно приближалась флотилия. Следом за флагманом на океанской зыби мерно покачивались два юрких пакетбота, «Юнона» и «Аврора», чьи снасти натужно скрипели под порывами холодного норд-веста. В воздухе густо пахло дегтем, пенькой, немытыми матросскими телами и совершенно новым, пьянящим запахом близкой земли — ароматом хвои.

Но это могло только казаться. До берега, сплошь каменистого, было может только чуть меньше полверсты. И ветер был с моря, запахи высоченных хвойных деревьев, которые плотно поросли чуть вдали от берега, не могли доносится до русских кораблей.

Да и не было времени, как и интереса нюхать, все взгляды сейчас были прикованы к воде. К русским кораблям устремились люди настолько диковинного, пугающего вида, что у измотанных долгим переходом матросов, сжимавших в руках тяжелые кремневые фузеи, то и дело дрожали пальцы.

Медные полки мушкетов были откинуты, затравки насыпаны — люди балансировали на грани паники, готовые в любой миг открыть беглый огонь по этим то ли людям, то ли выползшим из пучины морской диким полузверям. Крашенным… Да люди ли это?

Пришельцы сидели в узких, обтянутых полупрозрачной моржовой кожей байдарках и долбленых каноэ. На Руси и нынче похожие можно было встретить, а греки подобные долбленки-однодеревки называли некогда моноксилы. И такие лодки были единственным, что хоть как-то было понятно для исследователей.

Люди… ну или нелюди, не все определились в том, что видели, были облачены в странные рубахи, сшитые, казалось, из рыбьей чешуи или кишок морских животных — камлейки, блестевшие от брызг зеленоватым болотным цветом. Головы иных венчали деревянные шлемы-забрала, украшенные сивучьими усами, а лица скрывались под устрашающей боевой раскраской. Некоторых защищали нелепые на первый взгляд, но массивные куяки из сплетенных деревянных дощечек, делавшие их похожими на неповоротливых крабов.

Страх и ужас… дрожащие пальцы на спусковом крючке новейших, насколько это было только возможно за тысячи верст от Петербурга, ружьях. Озадаченные лица русских, ну или служащих России, людей. Что делать? Вот-вот эти существа приблизятся к кораблям. Но до сих пор не прозвучала даже команда готовить корабельную бомбардию к бою.

И ведь со всеми членами команды — от последнего юнги до старших офицеров — еще в Охотске проводилась долгая разъяснительная, просветительская работа. Каждому втолковывали, кто такие алеуты, а кто такие тлинкиты (которых в инструкциях предписывалось для простоты именовать «колошами»).

Сам Витус Беринг, старый морской волк, до конца не понимал, откуда у государя императора в далеком Петербурге могли взяться настолько дьявольски точные, вплоть до узоров на веслах, сведения об этих дикарях. Но раз уж самодержец, снабдивший экспедицию картами невиданной точности, предоставил такие подробные этнографические описания, то не верить им теперь не было никакого смысла.

И вот прямо сейчас изумленные русские мореплаватели — пусть даже добрая четверть из них носила немецкие, голландские и шведские фамилии, с трудом изъясняясь по-русски, — имели возможность воочию убедиться, что император не лгал ни в едином слове.

— Ваше высокопревосходительство! — голос Василия Прончищева, капитана «Петра Великого», сорвался на восторженный хрип. Он опустил тяжелую медную подзорную трубу, и в его впалых от недосыпа глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Но ведь это берег Америки! Адмирал, мы сделали это! Мы, черт возьми, достигли Америки! Она тут!

Прончищев, в своем поношенном, покрытом пятнами соли зеленом мундире с потускневшим офицерским знаком на груди, дрожал. Еще день назад казавшийся исключительно сосредоточенным, сухим и порою хмурым службистом, до мелочей понимающим всю великую ответственность за передовой фрегат, вверенный ему в столь молодом возрасте, сегодня капитан радовался, словно ребенок, получивший заветную игрушку.

И не он один поддался этому опьяняющему чувству триумфа. Капитан пакетбота «Юнона», Семен Челюскин, стоя на шканцах своего судна, и вовсе вел себя как капризное, раздосадованное дитя.

Когда с флагмана просигналили флажками категорический приказ «на берег не сходить, держать крюйт-камеры наготове», Челюскин от злости едва не сломал о колено подзорную трубу. Он до побеления костяшек вцепился в деревянный поручень фальшборта, вглядываясь в кромку леса. Ему, измученному качкой и цингой, так дьявольски сильно хотелось стать первым офицером русского флота, чей сапог попирал бы твердую американскую землю!

Между тем разукрашенные в какой-то болотный цвет, облаченные словно бы в рыбью чешую люди на долбленых лодках и легких кожаных байдарках все ближе подходили к русским кораблям, тяжело покачивающимся на якорных канатах у самого американского континента.

С борта «Петра Великого» сквозь клубящийся утренний туман открывался вид, от которого захватывало дух. Суровая, дикая мощь неведомой земли давила на психику: исполинские вековые ели и кедры подступали к самой воде, черные скалы щетинились над прибоем, а воздух был густым, влажным, пахнущим хвоей, прелой древесиной и сырыми водорослями.

«Тут можно было бы времянки-пакетботы строить,» — думал Беринг, уже приняв решение… никакого решения не принимать.

Не спугнуть бы местных аборигенов.

— Первый контакт, свидание с алеутами ли, али с колошами, нужно, чтобы было мирным. Они — люди, земля их. Они как… чухонцы. Все — Россия, но внутри ее народы разные живут. Медленно всех русскими делать нужно, не насильем, — говорил государь-император, отправляя Беринга в экспедицию. — Ну а случится насилье, так отвечать жестко, дабы более не повадно было.