— Вот, господин канцлер, — обратился я к Остерману. — Нынче вы дополните закон о государственных и державных символах Российской империи. Теперь, кроме флага, герба, короны, скипетра и державы, у нас появляется еще и гимн.

От автора:

У него нет манер и друзей. Зато есть стальная воля и дар читать чужие мысли. Новинка с захватывающим сюжетом. https://author.today/reader/614535/5865409

Бахчисарай

18 апреля 1726 года

Фельдмаршал Ласси принимал доклады. Петербург требовал как можно больше информации о том, что происходит на южных рубежах Российской империи. Рядом с командующим Южной русской армией, казалось, абсолютно не по чину располагался тридцатипятилетний Иван Никонорович Стрельцов.

Неожиданно для всех, и даже для самого Ивана, именно он был назначен комиссаром при Южной группировке войск. Но Стрельцов, сперва все же несколько смущался, но теперь просто делает свою работу, не взирая на чины, титулы и регалии тех людей, с которыми он вынужден контактировать.

Должность, комиссар, эта была учреждена буквально недавно, и даже сами люди, ставшие комиссарами, до конца не поняли, чем именно им предстоит заниматься. Правда, некоторые аспекты их деятельности были предельно ясны. Так, Стрельцову надлежало собирать все сведения о том, как устроена армия, всего ли в ней хватает, какие военные чины справляются со своими обязанностями, а какие — не очень.

То есть, по сути, заниматься ревизионной проверкой, причём постоянной. Находиться всегда при командующем, но при этом пристально наблюдая за теми действиями, которые он предпринимает, и решениями, которыми руководствуется.

А ещё — это разведка. Если командующий Южной армией собирал обычные военные разведданные от разъездов и патрулей, разосланных в сторону границы, в том числе и на территорию самой Османской империи, то комиссар Стрельцов должен был собирать и анализировать данные, поступающие от различных тайных агентов.

Хватало информаторов, которых он, а до него и другие профильные службы, должны были повсеместно иметь и «доить»— особенно в городах, приближенных к территории бывшего Крымского ханства, а нынче ставшего генерал-губернаторством Таврида.

Ласси недоверчиво смотрел на человека, с присутствием которого ему приходилось мириться, человека низкого. Однако, тут дело было скорее в сословности, чем в личных качествах. Стрельцов уже показал себя как весьма неплохой контрразведчик. Четыре отъявленных шпиона, двое из которых работали в пользу турок, один — в пользу французов, и еще один — в пользу Священной Римской империи, были выявлены и пойманы Стрельцовым и его людьми.

Так что, по всей видимости, он не зря свой хлеб ел. И совершенно не зря недавно получил личное дворянство за подписью самого государя императора.

— Первые отряды турок пришли в Хаджибей. Они готовят город к тому, что со дня на день туда прибудет основная армия султана, — докладывал казак Тарас Литовченко, один из командиров отряда войсковой разведки.

Фельдмаршал Ласси посмотрел на Стрельцова. Тот был совершенно невозмутим. И даже когда командующий еще раз выразительно взглянул на комиссара, всем своим видом требуя, чтобы тот тотчас высказался о поступившей информации, Стрельцов сделал вид, что вовсе ничего не понял.

Говорить в присутствии даже этого казака, Тараса Литовченко, который вроде бы и демонстрировал лояльность к императорской власти, но всё равно являлся лицом, не имеющим доступа к важной тайной информации, было попросту преступно.

— Какова численность неприятеля? — спросил Ласси разведчика.через переводчика.

Нет, фельдмаршал уже сносно разговаривал на русском языке. Но предпочитал, когда поступает важная информация, всё же говорить через человека, который знает английский язык не хуже, чем сам фельдмаршал, ну а русский — уж точно лучше, чем Ласси.

— То мне неведомо. Рассказывают в городе о том, что полчища несметные идут. И что вся земля от Аккермана до Хаджибея и даже до Очакова будет усеяна обозами и людьми султана. Что такого воинства еще никогда не собирал турецкий правитель, — даже с нотками пафоса, явно кого-то то ли пародируя, то ли кому-то подражая, вещал казак.

Стрельцов позволил себе хмыкнуть. Так себе сведения. «Великие полчища» и всё такое… Если подобную информацию довести до личного состава, то скорее начнется паника.

— Господин командующий, только никак не можно такие сведения распространять, — перебил Литовченко комиссар. — Даже если турок будет всего-то тысяч тридцать, то вместе с обозом и множеством коней (а почти у каждого янычара могла быть своя телега или арба с оружием и скарбом) всё это растянется на многие версты. Будет казаться, что полчища и впрямь несметные. Но это всего лишь тридцать тысяч, то есть значительно меньше, чем та группировка русских войск, которая сейчас находилась в Крыму.

— Я есть понимать это, — прошипел Ласси, да так зыркнул в сторону комиссара, что иной мог бы и оскорбиться, словно бы плюнул.

Вот только была некоторая польза от того, что в комиссары, а таких всего-то пока три человека, взяли смышленых, относительно образованных, но явно с подлого сословия и сомнительного происхождения. Таким чиновникам некуда уходить: нет поместий, доли в заводах, что в последнее время стало модно иметь богатым людям. Комиссары живут с жалования, держатся за свою должность всеми руками и ногами. Они понимают, что не стоит вестись на провокацию, а нужно работать.

— Ладно. Отправляйся в мою канцелярию, и проследи, чтобы писари зафиксировали все твои сведения и рассказы твоих казаков: что вы видели, кого, и ваши мысли. — Командующий устало отмахнулся от казака-разведчика.

— Ты чего зубы скалишь? — как только казак скрылся за дубовыми дверями одной из комнат бывшего ханского дворца в Бахчисарае, Ласси обрушился на комиссара Стрельцова. — И не смей поучать меня! Тем паче в присутствии!

Переводчик, так же оставшийся, засмущался. Фельдмаршал еще и задвинул пару-тройку откровенно дурных фраз.

— Ваше высокопревосходительство, одно дело делаем. И позвольте мне в следующий раз, когда надлежит отправлять разведку в дальние рейды, провести с ними подробные инструкции, — словно бы и не заметил выпада Ласси, говорил Стрельцов. — Не то разведчики замечают и подмечают. Главное же в его докладе то, что Хаджибей готовится принимать многочисленное войско. А это означает, что воинство султана вот-вот начнет форсировать Днепр. И вот это уже важнейшие сведения! А уж как вы ими будете распоряжаться в военном плане — то мне неведомо…

Ласси встал, походил вокруг тоже поднявшегося со своего стула Стрельцова. А потом… Фельдмаршал рассмеялся.

— Ты не пробиваемый! Иной уже вызов мне бросил, или трусость свою проявил, — сквозь смех говорил командующий.

— И тогда это была бы самая главная глупость в моей жизни, — улыбаясь, сказал камиссар.

— Но будет нам… Давай к делу. Ты, Стрельцов, желаешь мне указать на то, чтобы я сделал рейд… — комиссар попробовал возразить. — А то я не слышал твоих иносказаний, где ты утверждал, что такое превеликое число конницы, какое есть у меня, нужно использовать по назначению и уже сейчас, считая, что война фактически началась, — вновь с раздражением говорил фельдмаршал.

Дело в том, что сам Ласси думал о том же самом, но только не успел озвучить приказ, прежде чем эту мысль высказал, на удивление, Стрельцов. Так, словно между делом. Но самое главное, что другие штабные офицеры это услышали.

И если сейчас фельдмаршал поступит ровным счетом так, как это предлагал комиссар, то выйдет, будто бы старый вояка начинает плясать под дудку молодого выскочки с непонятным статусом. Эдакого государева надсмотрщика, которых в армии никто и никогда, конечно же, не любил и любить не будет.

Получалось, словно бы ты сам руководишь всеми войсками, но рядом с тобой всегда есть тот, на кого невольно оборачиваешься и к которому волей-неволей приходится прислушиваться.