Игнат — человек-гора, бывший кузнец из-под Тулы, чьи руки напоминали узловатые стволы вековых дубов, — бросился к огромному деревянному колесу подъемного механизма. Рядом с ним встали еще трое. Они навалились на рукояти, мышцы вздулись под суконными рубахами. Заскрежетали несмазанные шестерни, толстые цепи натянулись, как струны, и тяжелая кованая решетка, отделяющая город от внешнего мира, медленно, с неохотным стоном поползла вверх.

Но гарнизон уже проснулся окончательно. Со всех сторон на площадь перед воротами выбегали десятки, сотни турецких солдат. Завязалась страшная, беспощадная рукопашная мясорубка. Двести русских бойцов выстроили полукруг перед воротами, ощетинившись сталью и огнем, защищая тех, кто крутил ворот. Частью успели забаррикадироваться, что помогало концентрировать малые силы, не критично уступая врагу.

С надвратной части стены то и дело раздавались выстрелы. Штуцерники, русские меткие стрелки, делали свое дело. Они истребляли офицеров, тех, кто мог организовать толпу турок и татар, бывшую внизу.

Степан «Гвоздь», тяжело припадая на ушибленную грудь, орудовал двумя короткими тесаками. Он танцевал в этой толпе, подрезая сухожилия, вспарывая животы, уворачиваясь от неуклюжих ударов тяжелых сабель. Но врагов было слишком много.

Длинная алебарда ударила его в бок, пробив легкое. Степан захрипел, выплевывая розовую пену, но не упал. Схватившись окровавленными руками за древко алебарды, он притянул к себе опешившего турка и вгрызся зубами ему в лицо, одновременно всаживая тесак ему под ребра. Так они и осели на брусчатку, сплетясь в смертельном объятии.

Огонь со стен усилился. Это, пусть издали, но понимая, что происходит, били янычары и другие пешцы врага. В ответ их истребляли русские надстенные заслоны из людей. Но турки не считались с потерями, они понимали, что теряют город. Жесткая воля русского воина Степана, уже раненного, но исполняющего свой долг, ломала хребет турецкой крепости, делая из нее русскую.

Пули щелкали по камням, высекая искры. Двое бойцов, помогавших Игнату крутить колесо, упали замертво один за другим — одному снесло полчерепа, второму пуля пробила шею.

Решетка поднялась лишь наполовину. Если бросить колесо сейчас — стопор не выдержит, и многотонная конструкция рухнет вниз, похоронив под собой все надежды на успех.

— Держи, Игнат! Ради Христа, держи! — крикнул Кошка, стреляя с двух рук из пистолетов в напирающую толпу.

Игнат зарычал — страшно, низко, по-звериному. Он в одиночку удерживал гигантское колесо, навалившись на него всем своим колоссальным весом. Жилы на его шее вздулись толщиной с палец, лицо стало багровым.

К механизму прорвался высокий турецкий офицер в кольчуге. Он занес саблю для удара. Игнат не мог отпустить колесо, не мог защититься. Удар пришелся ему прямо в плечо, разрубив ключицу. Кузнец даже не вскрикнул, лишь утробно хрюкнул, но рук не разжал. В ту же секунду подоспевший Ерофей Кошка всадил турку стилет в глазницу, но было поздно — следом прорвались еще двое османов.

Они кололи гиганта копьями, словно заправленные пикадоры на корриде. Одно копье вошло Игнату в бедро, другое пробило бок. Кровь хлестала из него ручьями, заливая деревянный вал. Но этот русский исполин, казалось, был выкован из того же чугуна, что и цепи подъемника. Он не падал. Когда его ноги окончательно подогнулись, Игнат просто всунул свое широкое тело, свои кости и плоть, между толстыми спицами колеса и каменной станиной. Раздался тошнотворный хруст ломающихся ребер.

Механизм, готовый сорваться и опустить решетку, намертво заклинило телом мертвого героя. Решетка осталась висеть. Путь был открыт.

Но защитников ворот оставалось всё меньше. Триста спартанцев Петра Великого таяли в этом котле. Кошка тяжело дышал, его лицо было залито чужой кровью. Он понимал, что они продержатся еще от силы пять минут. Силы были на исходе, руки отваливались от усталости.

Там, на стене, уже началась кровавая баня. Защитники завалили своими телами русские заслоны, но смогли войти в ближний бой. И это была схватка двух сил, лучших, может и в мире, воинов. Янычары — точно не подарок для русского воина. Но и православные бойцы нынче стали зубодробительным противником для янычар, даже в ближнем бою.

Османы, почувствовав скорую победу, взвыли и удвоили натиск, готовясь смять жалкую горстку неверных.

И вдруг сквозь лязг стали, пороховой грохот и крики умирающих пробился новый звук. Сначала это была лишь едва уловимая дрожь брусчатки. Затем она переросла в низкий, нарастающий гул, от которого мелкие камушки начали подпрыгивать на земле.

Из степи, из кромешной ночной тьмы, в распахнутые настежь и заблокированные телом Игната ворота ударил сплошной, ревущий поток.

— Ура-а-а-а! — этот многоголосый, яростный русский рев, казалось, разорвал сами небеса.

Первыми на площадь ворвались тяжелые драгуны. Огромные, вспененные кони с налитыми кровью глазами сминали турецкие ряды грудью, топтали пехоту коваными копытами. Всадники в зеленых кафтанах, не тратя времени на перезарядку карабинов, рубили направо и налево тяжелыми палашами, рассекая врагов от ключицы до пояса. Их удар был страшен своей неотвратимостью — кинетическая энергия сотен скачущих лошадей, втиснутая в узкое горлышко ворот, просто расплескала передовые ряды янычар по стенам площади.

А следом за драгунами, с пронзительным гортанным визгом, от которого у турок стыла кровь в жилах, в город ворвалась калмыцкая легкая конница. Степняки, союзники русского царя, стреляли из луков на полном скаку, не целясь, но ни одна стрела не летела мимо. В ближнем бою они пустили в ход кривые сабли и арканы, безжалостно добивая тех, кто пытался спастись бегством или укрыться в переулках.

Кавалерия хлынула на улицы Керчи, растекаясь смертоносными потоками, отрезая гарнизону пути к отступлению. То, что еще минуту назад было организованной обороной турок, мгновенно превратилось в паническое бегство и бойню.

Ерофей Кошка опустил окровавленный клинок. Его руки дрожали — не от страха, а от чудовищного перенапряжения. Он тяжело оперся о каменную стену надвратной башни, глядя на то, как мимо него с грохотом и свистом проносится русская кавалерия, несущая смерть врагам империи.

Вокруг него лежали тела его товарищей. Из двух сотен бойцов особого отряда на ногах осталась едва ли половина. Чуть лучше дела с потерями были у Чеботаря, хотя и он потерял более трех десятков из той сотни, что взял с собой на зачистку порта и прилегающего к нему района города.

Кошка подошел к механизму ворот, где в луже собственной крови, намертво заклинив колесо своим телом, застыл Игнат. Лицо гиганта было спокойным, почти умиротворенным. Чуть поодаль, вцепившись зубами в мертвого врага, лежал Степан «Гвоздь». Они выполнили приказ. Они не отступили ни на шаг.

Керчь пала. Ключ к Черному и Азовскому морям теперь находился в мозолистых, израненных руках русских солдат. Но глядя на убитых друзей, Корней Чеботарь не чувствовал радости победы. Он чувствовал лишь тяжесть того долга, который им еще предстояло оплатить до конца в этой долгой, беспощадной войне. Оплатить кровью, потому что другой цены за империю не существовало.

Империя не замечает слез. Империя знает только величие!

Нижний Дон.

16 мая 1726 года.

Афанасий Матюшкин, уже целый, хотя скорее и с некоторым авансом, фельдмаршал, никогда прежде не изрыгал столько дурных площадных слов, не изливал столько ярости и негодования, как сейчас, меряя тяжелыми шагами тесное пространство штабного шатра на этом военном совете.

Лицо командующего налилось такой дурной багровой кровью, что любой лекарь безошибочно предрек бы ему скорый апоплексический удар. Хотя все же с сердцем все было в порядке. Матюшкин, как и все остальные высшие офицеры, проходили медицинскую комиссию перед отправкой на фронт. Показатели глава Комиссии, Блюментрост, лично сообщал государю. Так что при малейшем намеке, что со здоровьем плохо, не случилось бы назначение.