— Быстрее, черти косолапые! Неча прохлаждаться, работаем! Сегодня сто шагов плетня стеной стать должны! — разносился над девственной аляскинской тайгой истошный вопль боцмана Фомича.

Десятка три мужиков, по колено в раскисшей глине, багровея от натуги и хрипя, тянули толстенные пеньковые канаты. Они пытались установить центральный столб первого русского острога — здоровенный, в три обхвата, ствол вековой ели. Лесина упиралась, скользила в грязи и категорически не желала становиться вертикально. Топоры стучали так, что казалось, будто здесь поселилась стая гигантских сумасшедших дятлов.

Метрах в пятидесяти от этого действа, в густых зарослях ольшаника, сидели зрители.

Местные алеуты в непромокаемых камлейках из моржовых кишок наблюдали за пришельцами с искренним, почти детским недоумением. Вождь Токмак, прищурив узкие глаза, шепотом комментировал происходящее соплеменникам:

— Смотрите. Бледные бородатые нерпы опять рубят хорошие деревья, чтобы зачем-то поставить их обратно, но уже без веток. В чем смысл?

— Может, они строят большую деревянную лодку, которая не плавает? — предположил молодой охотник.

— Глупцы, — авторитетно заявил другой. — Они вызывают духов. Смотрите, как они мучаются. Сейчас главный шаман с красным носом, этот, что кричит будет читать заклинание.

Шаманом с красным носом был боцман Фомич. Лесина в этот момент предательски скрипнула и поползла вбок, грозя отдавить ноги пятерым плотникам.

Фомич понял, что наступил критический момент. Он набрал в широкую грудь побольше студеного аляскинского воздуха, сорвал с головы шапку, шарахнул ею оземь и выдал многоэтажную, архитектурно безупречную лингвистическую конструкцию. В ней причудливо сплелись морские термины, портовые девки Кронштадта, родственники плотников до седьмого колена, якоря, компасы и какая-то «едрёная макака с переподвывертом».

— А ну, взяли, едрёна макака, мать вашу за ногу, р-р-раз!!! — рявкнул в финале Фомич так, что с соседних деревьев посыпалась хвоя.

Магия слов сработала безотказно. Служивые, ставшие на время колонистами, подпитанные энергией родного слова, крякнули, рванули канаты, и гигантский столб с влажным чавканьем рухнул точно в приготовленную яму. Встал как влитой.

— Закрепляй! — выдохнул Челюскин, утирая пот со лба.

И тут кусты раздвинулись.

Алеуты, впечатленные мощью «заклинания», заставившего подчиниться огромное дерево, решили, что пора устанавливать дипломатический контакт. Вождь Токмак, широко и дружелюбно улыбаясь, вышел на поляну. Был же торг, без драки и смертей, а это уже означает многое. Когда это племя алеутов торгует с племенем тлинкитов, как правила, без драки и смертей редко обходится. А тут… союзники. Токмак уже думал, что можно начинать новую войну, если эти шаманы, словом ставящие дерево, окажутся на его стороне.

Токмак развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия, и направился прямиком к опешившему Челюскину.

В лагере повисла звенящая тишина. Топоры замерли в воздухе. Боцман потянулся к пистолету за кушаком.

Токмак подошел к плетню, Семен Иванович, усмехнувшись, повторил действия своего визави и так же, с распростертыми объятьями, словно бы родственника увидел, направился к алеуту, остановившись от него на расстояние трех шагов.

Токмак торжественно приложил руку к сердцу, затем воздел её к небесам, и, желая выказать максимальное уважение на языке пришельцев, до того постоянно повторяя в уме, чтобы только не забыть, громко, по слогам и с глубоким чувством произнес:

— Е-длё-на ма-ка-ка! Мат-ва-шу-за-но-гу!

Среди строителей повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как где-то вдалеке кричит чайка.

Глаза боцмана Фомича стали размером с медные пятаки. Челюскин, человек строгих правил, поперхнулся воздухом. Его лицо начало медленно наливаться краской. Он посмотрел на сияющего алеута, потом на столб, потом на перепуганного боцмана.

Тишину разорвал один из молодых плотников, который не выдержал и прыснул. Через секунду хохот накрыл всю стройку. Русские мужики ржали, сгибаясь пополам, роняя топоры в грязь. Боцман хохотал так, что ему пришлось сесть на свежий пень.

Челюскин, пытаясь сохранить лицо государственного мужа, лишь крякнул в усы, но его плечи предательски тряслись. Он шагнул вперед, протянул алеуту мозолистую руку и с улыбкой ответил:

— И тебе здравствуй, брат. Добро пожаловать в Российскую Империю… едрёна макака.

Токмак с облегчением выдохнул. Дипломатический контакт был установлен блестяще. А первый русский острог на Аляске получил мощное словесное основание, которое, как известно, держит крепче любых гвоздей.

— Епа мать хрена! — алеут закреплял результат очередными магическими заклинаниями.

Петербург

18 апреля 1726 года

Заседание Государственного совета, которое, по идее, должно было потонуть в бравурных речах, наполненных пафосом и духом неминуемых побед, на удивление началось с жесткой, сухой критики. Нет, не операции по усмирению, а по сути, так и покорению Швеции.

По этому вопросу нам еще собираться и собираться. И всеоблемлющий союзный договор, с прописанными пунктами мирного соглашения. По факту, так вассального.

Но не смотря на это, настроение на Совете было деловым, даже строгим. И дело было не только во мне. Да, я с первых минут целенаправленно сворачивал дискуссию в сторону рационального, прагматичного обсуждения текущего положения, но и собравшиеся за тяжелым дубовым столом сановники быстро уловили тон.

То, что они без лишних слов переняли мое отношение к происходящему, говорило о многом — их государственный профессионализм заметно вырос. Пусть петербургское общество и столичные зеваки пребывают в эйфории от недавних триумфов. Нам же предстояло работать. Черно, обыденно и без иллюзий. Любой триумф можно обернуть в поражение, если его не доработать.

Это заседание должно было состояться еще два дня назад, но я сознательно тянул время, дожидаясь прибытия фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына и дипломата Алексея Петровича Бестужева. Их дорожные камзолы еще пахли пылью трактов, но именно их доклады и недавние действия в корне определяли повестку сегодняшнего дня.

Нет, критиковать прилюдно Голицына я не собирался. И он пока что был на своем месте, более того, именно это кресло, члена Государственного Императорского Совета, Михаил Михайлович сохранит.

— Дания закроет свои проливы для английских вымпелов, — заканчивал свой доклад Бестужев, опираясь костяшками пальцев о разложенную на столе карту Балтики. — Но, с позволения сказать, ваше величество, Копенгаген требует, чтобы русский флот принимал самое деятельное участие в этом процессе. Нужна весомая эскадра на рейде, чтобы англичане не решились прорываться через Зунд силой.

Я удовлетворенно кивнул, глядя на дипломата. Не ошибся я в этом человеке. Пусть он не выжал из датчан не всё, что задумывалось изначально, но главное предотвратил.

Англичанам теперича, с их объявлением войны придется нелегко. Одно дело грозить пушками издали, и совсем другое — лезть в узкие проливы, запертые союзным флотом. Теперь лорды в Лондоне трижды подумают, прежде чем совать нос в Балтийское море.

Но так ли это на практике, предстояло оценить профессионалу. Я перевел взгляд на генерал-адмирала русского флота Корнелиуса Крюйса.

Для своих лет он выглядел на удивление моложаво, сухопаро, словно выдубленный солеными ветрами. Вопросов о том, что по старости лет он уже не тянет свою должность, у меня пока не возникало.

И всё же, глядя на него, я прикидывал на будущее: через два-три года Крюйсу придется искать замену. Мне понадобится новый, дерзкий управленец, способный мыслить иными категориями. А пока, несмотря на наведенный стариком порядок, резкий скачок мощи нашего флота обеспечивался двумя вещами: интеграцией захваченных шведских кораблей и тем, что все наши верфи дымились от напряжения. Новые линейные корабли и фрегаты сходили со стапелей, чтобы выйти в море уже в эту навигацию.