— Пусть Данилыч порадуется такому приобретению, — усмехался я между диктовками письма Меншикову.

Только за один день были взяты полторы тысячи бунтарей. И всех их, тут же, вывели под конвоем из города. Чтобы попыток отбить не случилось. Да и когда все быстро происходит, когда скорость принятия решений не соответствует нынешней умеренности, можно быть на шаг, а то и на десять шагов, впереди своих врагов.

Киев еще некоторое время пребывал в шоковом замешательстве. За эти четыре дня обыватели не узнавали своего губернатора. Сколько прошений было направлено именно ему, так как меня-то считали ну чистой воды извергом! Но оказалось, что я помиловал всех несовершеннолетних.

Вот такой шаг сделал, милостивый. Но с условием… Отслужить они будут обязаны. И по окончанию учебного заведения, Могилевлянской Академии, а частью бунташные подростки были из братских киевских школ, они обязаны прибыть в Петербург и попробовать поступить в университет, получить назначение на службу.

Ну а Иван Юрьевич Трубецкой, еще недавно мягкотелый и осторожный, вдруг преобразился в жестокого и решительного диктатора. Он почувствовал, осознал всем своим существом, что Центральная власть не просто не бросила его на произвол судьбы, но прислала ему колоссальную силовую поддержку.

Теперь у него был только один путь. Либо он проявит все свои бойцовские качества, выжжет крамолу и навсегда закрепится на своем месте в лучах императорской милости, либо провалит работу. А если провалит — разделит незавидную судьбу другого губернатора, сибирского князя Гагарина. И висеть Ивану Юрьевичу в петле, которая будет очень плотно и надежно затянута на его княжеской шее.

Страх — великолепный мотиватор. И сейчас этот страх наводил в Киеве идеальный, железный порядок.

Мне доводилось слышать, будто в южном Киеве люди часто улыбаются, в отличие, например, от той же самой купеческой, патриархальной и всё ещё ретроградной Москвы, где народ привык ходить хмурым, исподлобья глядя на мир. Однако сейчас, уже по истичении недели со времени попытки бунта, на киевских улицах особой приветливости я не увидел ни у кого. Лица мещан были серыми, взгляды — настороженными и испуганными. Вполне возможно, это было напрямую связано с тем, что я приехал и навел здесь свой, имперский порядок железной рукой.

Глядя на эти угрюмые толпы из окна кареты, я размышлял о том, что было бы весьма неплохо провести здесь определенного рода демографическую ротацию. Малороссия слишком засиделась в своих иллюзиях.

Стоило бы многих местных бузотёров, даже и пусть потенциальных, кто просто не успел принять участие в недавнишних событиях, переселить. Частично — в Крым, частично — размазать по Черноморскому побережью. Переселять нужно небольшими, контролируемыми партиями, чтобы этот укоренившийся дух местечкового вольнодумства был выветрен и раздроблен.

А часть самых упрямых я бы и вовсе отправил на Дон. Туда, где в будущем я планирую заложить новый, великий город — Ростов. Тот самый Ростов-на-Дону, который еще даже не основан, но который при нынешних темпах развития России должен неизбежно возникнуть. Он понадобится мне как воздух, когда начнется серьезное торговое и военное судоходство по Дону и Волге. Особенно, если мы потянем тот грандиозный проект, о котором я всё чаще думал ночами: Волго-Донской канал.

А еще через два дня вся эта тяжелая, подвешенная обстановка в Киеве, с витающим в воздухе страхом и недоверием, была разрушена в одночасье. Ничто так не объединяет империю и не стирает внутренние распри, как большая, громогласная Победа.

— Азов наш! Азов пал! — кричали на площадях и перекрестках специальные горлопаны.

Этих людей десятками рассылал по городу хитроумный Крикунов. Это была примитивная, но безотказная пропаганда. Необходимо было искусственно разжечь огонь всеобщего ликования, заставить толпу почувствовать сопричастность к триумфу русского оружия. И это сработало блестяще. Оказывается, что малороссу нравится быть причастным к великим свершениям. Может и построим совместное государство, русское?

Киев.

Июнь 1726 года

Подземелье Киевской крепости смердело сыростью, жженым мясом и почти что осязаемым человеческим страхом. Свет факелов выхватывал из полумрака покрытые испариной каменные стены и тяжелые, ржавые цепи.

Картина не приглядная, но для меня уже вполне привычная. Я лично приходил сюда уже дважды и спрашивал сперва с двоих казацких старшин, потом только с одного, того, кто стремился к гетманщине и воду мутил. И так получается, что я правильно все сделал.

Он — преступник, на котором пробу негде ставить. Контрабанда на Киевщине расцвела таким буйным цветом, что я удивляться не переставал, когда допросные листы читал. Да тут такие деньжищи утекали сквозь пальцы, что четверть планируемых затрат можно было бы по Новороссии закрывать, как минимум на протяжении года.

Торговцы проходили мытни-таможни, как словно бы их и не существовало. Только лишь таксу уплачивали за проход казакам, которые контролировали границу, и все… Андрей Маркович — вот он и был тем самым «Робином Гудом», который подкупал казаков, якобы помогал им, зарабатывая себе лояльность. За мой, России, счет.

Данила Апостол стоял в полушаге позади меня. Он прибыл в Киев сразу же, как только узнал, что я здесь. Умный, невероятно расчетливый старый лис. Пока у моей Тайной канцелярии не было ни единой зацепки, ни единого письма, связывающего его с Юзефом Потоцким — этим так называемым «киевским воеводой», чья нога уже давно не ступала на киевские камни. Но осторожность Апостола сейчас была его главным оружием.

— Что скажешь, Данила? — мой голос гулко, словно удар молота, отразился от сводчатого потолка.

Он бы дорого дал, чтобы промолчать. Но молчать было нельзя. Я скосил глаза: профиль полковника окаменел, губы сжались в тонкую бескровную линию. Он из последних сил держал себя в руках, чтобы не отвести взгляд и не выдать бушевавших внутри эмоций, но по напряженной шее было видно — картина, представшая перед нами, выворачивала его наизнанку.

На дыбах, вывернутые до страшного хруста суставов, висели три изломанных тела. В этих кусках окровавленного мяса сейчас ничто не выдавало святых отцов. Вчерашние монахи-иезуиты. Те самые эмиссары Потоцкого, что мутили воду на Киевщине накануне моего приезда и готовили покушение.

Рядом, на соседнем станке, тяжело и хрипло, пуская кровавые пузыри, дышал Андрей Маркович — один из тех двоих казацких старшин, которых я приказал взять в кольцо прямо во время нашей встречи в Лавре.

Как и ожидалось, никакой идейной борьбой за «вольную Гетманщину» там и не пахло. Маркович оказался беспринципной и жадной тварью, действовавшей исключительно в угоду собственному карману. Именно он, командуя кордонами, разделявшими Левобережье и правобережные малороссийские земли, открыл «окно» для польских шпионов. И взял за это такую сумму в золотых дукатах, что, пустив их в казну, я мог бы заложить на верфях новый многопушечный фрегат.

Тайное состояние полковника Марковича уже сейчас оценивается в полмиллиона рублей. Баснословные деньжищи у человека, который земли имеет не более чем на двадцать тысяч рублей.

— Ваше Величество… вы очень жестокий человек, — Апостол с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. В его глухом голосе, несмотря на явный страх, вдруг прорезался отчаянный вызов.

Моей первой мыслью было кивнуть палачу, чтобы тот готовил пятую дыбу, для Апостола. Но я сдержался. В отличие от того же Якова Лизогуба, трусливо сбежавшего в Польшу, устращась моих репрессий, Данила Апостол остался.

Он стоял здесь. И это был важнейший фактор. Апостол нужен был мне живым. Он должен был стать тем самым тяжелым, шипованным ошейником, который я надену на шею казацкой вольнице. Промежуточным звеном, которое усмирит сепаратизм без необходимости вырезать половину Малороссии.

Я медленно повернулся к нему.