Тишину разорвало лишь одно типично елизаветинское, пущенное меткой стрелой замечание. Лизавета, невинно хлопая пушистыми ресницами, посмотрела на грузную племянницу и звонко, на весь зал, протянула:

— Сестрица Анна, а вот вы давеча всё жаловались батюшке, что гуся не можете употребить одного в день, что средств в Курляндии ни на что не хватает… А может, вы просто тайком кого-то подкармливаете?..

Этот дерзкий намек Лизы на то, что в Курляндии Анна Иоанновна не брезгует привечать в своей постели конюхов, окончательно похоронил и без того натянутую атмосферу за столом. Анна так тяжело и злобно зыркнула на Елизавету, что мне захотелось прожить еще как минимум лет десять, лишь бы полностью искоренить саму возможность того, что какой-нибудь амбициозный дурак когда-либо поставит эту мою племянницу во главе России.

— Что ж, Пётр Алексеевич, — прервав повисшую тишину, обратился я к внуку. — Вам, мой наследник, оставаться здесь за главного. Прислушивайтесь к своему разуму, не натворите чего лихого и дурного. Завтра выйдет мой указ о том, что в мое отсутствие в Петербурге ваши решения будут приниматься как мои собственные. Но условие одно: во всем согласовывать их со своим учителем Антиохом Кантемиром и с канцлером Андреем Ивановичем Остерманом. Вот и посмотрим, чему вас научили, к чему вы хотели бы вести Россию.

Внук порывисто вскочил из-за стола. Глаза его вспыхнули восторженным огнем. Серебряная вилка со звоном упала на пол, но лакей, прислуживающий нам, с удивительным для его седин проворством успел ее подхватить. Он же, нагибаясь, ловко и незаметно отодвинул тяжелый стул, чтобы разволновавшийся Петруша ненароком его не опрокинул.

— Ваше императорское величество… дедушка! Исполню всё в лучшем виде. Премного благодарен за доверие! — парнишку буквально переполняли эмоции.

Да такие бурные, что я на миг засомневался: а стоит ли давать ему в руки хоть какую-то реальную власть в мое отсутствие?

Впрочем, никто не вечен под луной. Чуда не произошло: я не помолодел, и мой изношенный организм волшебным образом не перестроился — это непреложный факт. Я всё ещё старик, хотя порой во время наших ночных баталий с Марией этого и не скажешь. Правда, когда в последний раз были те баталии… Недавно случился такой момент, когда сердце вдруг так бешено застучало и в груди запекло столь сильно, что я уж грешным делом подумал: вот и всё, помираю.

Вот и пришел к мысли, что нужно постепенно наделять своего наследника хотя бы некоторой самостоятельностью. Во-первых, чтобы высшее общество уже сейчас привыкало к той роли, которую он по праву обязан будет играть после моей смерти. Во-вторых, чтобы и сам он свыкался с тяжестью власти.

Но, наверное, самое главное — это чтобы когда я вернусь (даст Бог, живым и относительно здоровым), у нас с ним еще было время тщательно разобрать все те неизбежные ошибки, которые он совершит, оставшись без моего прямого присмотра. Это будет своего рода масштабная курсовая работа для главного ученика всей Российской империи.

Керчь.

5 мая 1725 года.

Корней Чеботарь сильно нервничал. Скулы сводило от напряжения, но никогда, ни за что на свете — даже если бы его сейчас бросили в застенок и пытали каленым железом — он бы не признался, насколько сильно переживал перед началом этой масштабной операции.

Нет, в этом глухом, пульсирующем волнении не было ни единой капли опасения за собственную шкуру. Ни грамма животного страха перед врагом. В вопросах жизни и смерти Корней давно достиг той крайней степени холодной рассудительности и даже профессионального цинизма, когда собственная гибель воспринимается лишь как издержка ремесла. Он переживал только из-за одного: панически боялся не оправдать высочайшее доверие государя.

Больше года русский император Петр Алексеевич лично, не жалея ни себя, ни их, своими собственными руками — а порой и ногами — буквально вбивал диверсионную науку им в головы и в мышечную память. Корней и другие бойцы, отобранные для выполнения особо важных личных поручений государя, готовились к операциям, которые без преувеличения можно было назвать судьбоносными. От них зависела оборона Крыма и грядущий переход в глобальное контрнаступление в тяжелой войне с Османской империей.

Сколько пота и крови пролилось на этих тренировках… Лишь теперь Корней в полной мере осознавал, что все те дедовские и отцовские казачьи ухватки, которые передавались ему с детства как великая и сокровенная семейная тайна, были ничтожны по сравнению с той безжалостной, математически выверенной наукой убивать и выживать, которую преподал им сам Император.

Чеботарь искренне, до фанатизма боготворил Петра Алексеевича. При всем том рационализме и критическом мышлении, которое государь с такой настойчивостью прививал своим ближникам и охранникам, Корней в глубине души свято верил в божественную сущность императора. Верил в то, что сама Пресвятая Богородица уберегла Петра, простерла над ним свой покров и буквально воскресила его для спасения государства.

Но сейчас все эти возвышенные мысли нужно было отбросить в сторону. К чему теперь вспоминать те изнуряющие дни, с двумя жестокими тренировками каждые сутки, с бесконечным чтением тактики и стратегии великих полководцев, с детальным изучением военного опыта древних римлян? Всё это осталось позади. Теперь наступило время экзамена на прочность. Экзамена, который принимала сама смерть.

Осознание колоссальной ответственности настолько давило на психику, что не только Корнею, но и всей его боевой группе то и дело приходилось приводить дыхание в порядок — тяжело, размеренно дышать, успокаивая бешено бьющиеся сердца и монотонно отсчитывая набегающие на борт волны.

Шлюп, на котором находился Корней со своими людьми, мирно и уверенно резал темную воду. Поймав хороший попутный ветер, судно быстро шло в сторону Керчи. Неподалеку от них, тяжело вспаривая волны, шли еще две большие шестидесятивесельные галеры.

Весь этот флот, захваченный у врага еще в первую крымскую кампанию, сейчас был заполнен людьми, облаченными в пестрые турецкие одежды. Практически все на борту выглядели как настоящие османы: смуглокожие, черноволосые. И пусть у некоторых эта «смуглость» была лишь результатом старательно нанесенного темного грима, специально изготовленного для таких случаев химиками в Петербурге, — издали подвоха было не разглядеть.

Даже приказы на этих трех кораблях теперь отдавались исключительно на турецком языке. Правда, иногда в гомоне матросов проскакивали резкие греческие слова, но для пестрого турецкого флота это было вполне обыденным и оправданным явлением.

Сам Чеботарь не мог похвастаться тем, что в совершенстве владел языком османов. Но отдельные, самые нужные фразы и слова он уже понимал вполне сносно. Его словарного запаса скорее хватало на то, чтобы доходчиво объясниться с захваченным вражеским офицером и популярно указать ему, как именно должен вести себя пленник, когда Корней возьмет его за горло.

Но чего-чего, а природной склонности к иностранным языкам у Чеботаря не было. В отличие от двух других членов его боевой группы, которые умудрились настолько хорошо перенять турецкую речь, что, как говорили сами носители наречия, у них почти не слышался акцент. В полумраке их легко можно было принять за настоящих турок — например, за янычар, которые родились славянами, но еще в раннем детстве были забраны у родителей по налогу крови для сурового обучения.

Корней, кутаясь в полы чужого халата, неподвижно стоял на носу корабля. Еще минут двадцать назад на горизонте сквозь морскую дымку проступили очертания Керчи. Императорская разведка работала просто поразительно слаженно — по крайней мере, так казалось им всем, ведь сравнивать было не с чем, хотя царь Петр наверняка нашел бы повод упрекнуть шпионов в недоработках.

Тем не менее, именно агентура смогла раздобыть ключевые, бесценные сведения: сейчас именно Керчь становится главным логистическим и военным центром врага. И именно туда они сейчас и направлялись, прямо в пасть к дьяволу.