Это было интересное время, но мне и, правда, необходимо идти дальше.

Я вынырнул из своих воспоминаний, потому что береговая линия становилась отчётливее с каждой минутой. Я различал широколистные деревья на склонах, с раскидистыми кронами. Между стволами угадывались просветы, по которым к бухте текли ручьи и мелкие речки. Тропическая зелень покрывала склоны густо и темно, и подлесок был набит так плотно, что лучи солнца вряд ли добирались до земли.

Незнакомые ароматы нарастали с каждой волной. В этом воздухе мана словно была теплее, чем где-либо ещё, и татуировка на руках реагировала на это, серебристые прожилки подсвечивались ярче. Ивара внутри моей души радовалась новым приключениям и возможности познать что-то новое.

Вода под килем сменила цвет с серо-зелёного на тёмно-бирюзовый, и глубина уменьшалась, я видел это по тому, как менялась прозрачность воды и как проступало песчаное дно с тёмными пятнами водорослей. Чайки сменились другими птицами с широкими крыльями и крюкастыми клювами; они кружили над мачтами и резко кричали. Их названия я не знал, но обязательно собирался восполнить этот пробел в своих познаниях.

На носу палубы я снова взялся за канат, перебирая в голове то, что знал, и что только предстояло узнать.

За плечами лежали два года обучения, перестроенные с нуля навыки, понимание того, что значит быть друидом, и связь с Иварой, крепнущая с каждым месяцем. Впереди — пустой список задач.

Пожалуй, правильным словом было «предвкушение», то самое, что я испытал в первые дни в Пределе, когда только начинал понимать, что этот мир устроен иначе и что здесь можно стать другим.

Берег был уже близко, и я отпустил канат, забросив котомку за плечо. Матрос у штурвала крикнул команду передавая распоряжение капитана, паруса захлопали, ловя ветер, и корабль замедлился, мягко покачиваясь на пологой волне. На палубу накатил тёплый воздух берега и в нём был запах земли, на которую я ещё не ступал.

Канаты натянулись, и протяжный скрип дерева о сваи прокатился по палубе, отдаваясь в подошвах сапог. После недель в открытом море, где громче волн и парусного хлопка ничего не звучало, портовый грохот обрушился лавиной. Усиленные Чувства, перенастроенные на морской фон, невольно вывернули громкость на полную, и я зажмурился, пережидая сенсорный удар. Как-то я забыл, что люди могут быть настолько шумными.

Борт притёрся к причалу, матросы загремели цепями, перебрасывая швартовы рабочим на берегу, и каждый звук наслаивался на следующий, отдаваясь эхом среди складских стен. Сходни ещё покачивались, а я уже ловил носом то, что нёс ветер с берега.

Деревянный трап с грохотом лёг на камень и стоило этому произойти как пассажиры хлынули вниз, обтекая меня с обеих сторон, торопясь к твёрдой земле. Я шагнул на доски и остановился.

Город был громадным настолько, что первые секунды я просто стоял с приоткрытым ртом, позабыв шагнуть дальше, пока чужая котомка не ткнула меня в бок, и владелец пробормотал извинение на местном диалекте.

Широченная набережная уходила в обе стороны, на ней без труда разъехались бы десять телег в ряд. Вдоль каменных складов в три и четыре этажа чернели зевы ворот и пандусы для подвод, между складами торчали деревянные конструкции с противовесами и толстыми канатами, на которых раскачивались тюки, поднимаясь от подвод к верхним окнам.

Один из механизмов я разглядывал особенно внимательно, пытаясь сообразить, каким принципом рычага тут пользуются, и не понимал, откуда берётся настолько плавный ход подъёмника, пока не заметил тусклое мерцание рун на центральном блоке. Усиленные руны на грузовых кранах, вот чего я точно не ожидал встретить в порту. Хотя с другой стороны, почему бы и нет?

Дальше за складами начинались улицы, я видел их в просветах между зданиями, уходящие вглубь и теряющиеся в каменном лабиринте. Людей и шума хватало с избытком, запахи наслаивались настолько плотно, что Усиленные Чувства превращали каждый вдох в то еще испытание.

Обострённое восприятие, спасавшее мне жизнь в лесу десятки раз, здесь оборачивалось помехой. Я пусть и не сразу, но все же приглушил чувства до базового фона, и голова перестала гудеть. Да уж, придется, видимо, к этому привыкать.

Серебристая татуировка на руках полыхнула, и я одёрнул рукав куртки. Орнамент пульсировал в ускоренном ритме, тёплое покалывание в левой ладони, где дремало семечко, усилилось до ощутимого жара. Ивара проснулась и тянулась наружу всем своим существом, пробуя охватить восприятием все вокруг, от плотных потоков незнакомой маны до гомона портовой толпы. Здешняя сила ощущалась плотнее и теплее морской, с оттенком, которому я не мог подобрать названия.

Я мысленно одёрнул её, подожди, сначала разберёмся, и Ивара утихла, но покалывание продолжилось, просто стало тише. Девочка внутри притихла и подглядывала, изображая послушание. Но я-то знал, насколько ей все любопытно.

По набережной я двинулся на запад, читая вывески и прислушиваясь к голосам. Язык был тем же, пожалуй, на девять десятых. Пара слов звучала непривычно, ударения смещались на другие слоги, и то, что у нас называлось таверной, здесь звали чайханой, хотя вместо чая там подавали рисовую водку и жареные лепёшки с мясом. К торговому акценту местных лавочников ухо привыкало быстро, и через час ходьбы по рынку я уже перестал вслушиваться в интонации, выхватывая смысл на лету.

Жильё нашлось до полудня: маленькая комнатка над лавкой портового менялы, с кривым окном во двор и узкой лежанкой у стены. Полная хозяйка с гладко зачёсанными волосами и медной серьгой в левом ухе задержала взгляд на серебристых прожилках, выглядывавших из-под рукава, но все же промолчала. Деньги, которые Ирма обменяла на местную валюту перед отплытием, тёмные медные монеты с профилем бородатого мужчины на аверсе и горой на реверсе, позволили мне не попасть впросак и расплатиться без обмена.

Я отсчитал плату за комнату и получил ключ на кожаном шнурке. По скрипучей лестнице поднялся наверх.

Котомку я бросил на лежанку и сел на подоконник, выглянув наружу. Тесный двор внизу зажимали серые стены, по верёвкам сох мокрый холст, у стока пара кур ковыряла землю. Картина обыденная, мало отличавшаяся от сотни таких же на другом конце света. Ивара снова толкнулась изнутри, на этот раз тише, и я позволил ей осмотреться через мои глаза. Покалывание стало ласковым, семечко согревалось, и связь между нами тёплой струйкой текла по серебристым нитям в каналах. Девочке нравился новый город. Мне, впрочем, тоже, хотя и по другим причинам.

Ближайшие кварталы я обошёл до заката, вбивая карту округи в память ногами и глазами, как делал в каждом новом месте, в которое меня заносило судьбой.

Рынок занимал три улицы, перетекая с одной на другую без видимой границы, под полосатыми навесами громоздились корзины с незнакомыми фруктами и мешки с зерном, связки сушёных трав свисали с перекладин и раскачивались на ветру. Таверны жались к рыночной площади, и из каждой тянуло жареным и кислым — местная кухня, видимо, крепко дружила с уксусом.

В центре площади расположился фонтан с каменной змеёй, свернувшейся вокруг столба, вода била из её пасти, на дне бассейна поблёскивали мелкие монеты, традиция, пожалуй, везде одинаковая. Над площадью поднимались административные здания с гербами над входами и стражниками у дверей, и я зафиксировал каждый знак в памяти, чтобы потом выяснить, кому они принадлежат. Будет неплохо узнать местные расклады, чтобы понять, кого лучше сторониться, а с кем можно и вести дела.

Маршруты запоминались сами, тихие переулки годились для быстрого перемещения, широкие улицы кишели толпой, проходные дворы я отмечал особо, через них всегда можно было выскочить на параллельную линию застройки. Опыт прежней жизни, въевшийся в подкорку за три десятка лет полевой работы, привычка прощупать территорию до любого активного действия.