Присели за столик у окна. Сквозь тяжёлые бархатные шторы пробивались лучи дневного солнца, рисуя на мраморном полу дрожащие золотистые полосы.

К нам сразу подбежал официант — ловкий, вышколенный, с дежурной улыбкой, застывшей на лице, как маска. По её высокомерному общению с ним было понятно, что мама завсегдатай этого ресторана.

Она небрежно кивнула, едва удостоив его взглядом, и бросила пару фраз таким тоном, будто оказывала величайшую милость.

Смотреть на её величество было тошно. Всегда презирала таких людей.

Я заказала чашку кофе. Аромат свежемолотых зёрен ненадолго отвлёк меня от окружающего пафоса. Еда мне сейчас точно не полезет.

А мама обедала с размахом, не забывая о бокале просекко. Она делала маленькие глотки, время от времени цокая языком — то ли от удовольствия, то ли оценивая качество напитка.

Вот она, жизнь богатых людей, к этому меня готовил отец. Но мне не нравится. Всё это пропитано фальшью. За лакированной поверхностью — натянутые улыбки, за дорогими украшениями — холодные взгляды.

Дорогой интерьер, кричащий о статусе, давит на плечи. Тяжёлые люстры с хрустальными подвесками слепят глаза, позолота на лепнине кажется вульгарной, а картины на стенах — лишь дань моде, без души.

Даже псевдоподружки, сидящие недалеко от нас, смотрятся в этой обстановке как актёры в плохо отрепетированной пьесе. Они смотрят друг на друга с завистью, которую тщетно пытаются спрятать за громким смехом, но продолжают улыбаться и шутить вместе — слишком громко и наигранно.

В воздухе витает запах дорогих духов, смешанный с терпким ароматом вина, и этот коктейль кажется мне невыносимо фальшивым.

— Расскажи о себе. В деньгах ты не нуждаешься. Зачем тогда нашла меня? — её голос звучит холодно, пробирает до костей.

Она произносит слова размеренно, чеканя каждое, будто вбивает гвозди в невидимую доску между нами.

Не знаю, почему именно так. Почему нельзя сбросить налёт дорогой плесени и проявить ко мне хоть какое-то уважение?

Для неё сейчас интереснее тарелка с салатом, чем родная кровь напротив. Она аккуратно подцепляет вилкой лист айсберга, медленно пережёвывает. Движения до боли механические, лишённые всякой эмоции. Ощущения не самые приятные.

На вопросы отвечать нет никакого желания. Воздух вокруг кажется густым, почти осязаемым, будто его можно разрезать ножом, как тот сыр на её тарелке. А вот на мой вопрос она просто обязана ответить.

— Ответь мне на один вопрос. Почему ты бросила меня? — я внимательно пригляделась к её лицу, ловя малейшее движение мышц, малейший отблеск в глазах.

Она замерла на мгновение, вилка застыла на полпути к тарелке. Всё же что-то проскочило в её глазах. Короткий всплеск боли, быстро скрытый за ледяной маской. Может, неприятные воспоминания. Не знаю, но определённо что-то болезненное — словно тень прошлась по её лицу, на миг обнажив то, что она так старательно прятала годами.

Её пальцы чуть дрогнули, сжимая салфетку, а дыхание на долю секунды сбилось, выдавая внутреннюю бурю.

— На мои вопросы ты не отвечаешь, так почему же думаешь, что я отвечу? — юлит она, и в её голосе сквозит эта противная, липкая нотка, будто кто-то провёл ногтем по стеклу.

Или это её дрянной характер взял верх? Не могу понять. Она вся какая-то фальшивая, картонная, как маска на карнавале: улыбается, а за ней ни тепла, ни живого дыхания.

— Если хочешь, чтобы я ушла и больше не беспокоила тебя, ответишь — и в подробностях, — включаю конкретную стерву, на которую только способна.

Мой голос звучит жёстче, чем обычно, почти с металлическим отблеском, а внутри всё сжимается от смеси злости и отчаяния.

Плевать я хотела на её лицемерие. Я хочу знать, за что я проживаю эту жизнь — не просто существую, а именно проживаю, будто чужую, не свою, взятую взаймы.

— Вот как? — она ловит мой решительный взгляд, и на мгновение в её глазах мелькает что-то холодное, острое, как лезвие. — Хорошо. Только потом слюни не пускай, не люблю этого.

В голосе полное безразличие. Оно ударяет, как порыв ледяного ветра. Мне даже зябко стало. Морозные мурашки пронеслись по телу, заставив волоски на руках встать дыбом.

Я замерла, затаила дыхание, даже лёгкие будто сжались, не решаясь впустить воздух.

Я вцепилась пальцами в край стола, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Ладони стали влажными, но я не отпускаю — жду. Жду, что услышу хоть что-то стоящее, хоть искру правды в этом океане лжи, но мать не торопится.

— Не переживай, жизнь научила меня принимать горькую правду такой, какая она есть, и не строить волшебных замков, — ответила я, не отводя взгляда от её холодных, эгоистичных глаз.

В них не было ни капли теплоты — только расчёт и отстранённость, будто я была не дочерью, а случайным прохожим.

В этот момент ей кто-то позвонил. Не обращая на меня внимания, она резко схватила телефон и ответила:

— Ты издеваешься? Это очень короткий срок! Я физически не успею, это нереально… Смогу только завтра, — заговорила она истеричным тоном, нервно постукивая ногтями по столешнице.

Звук этот, резкий и раздражающий, впивался в виски, усиливая моё напряжение.

Ей что-то сказали — видимо, что-то очень важное. Она на мгновение замерла, взгляд метнулся ко мне, словно оценивая, стоит ли меня посвящать в свои тайны. Затем, чуть смягчившись, ответила:

— Договорились. Как обычно, буду ждать.

Я машинально прислонила пальцы к чашке горячего кофе, но тепло не проникало внутрь. Мне почему-то стало холодно, будто ледяной сквозняк пробрался под кожу и зазнобил до костей. По спине пробежал неприятный озноб.

— Хм, а знаешь что, — вдруг оживилась она, и в её глазах появился странный, почти хищный блеск, от которого у меня внутри всё сжалось. — Мне сейчас пора убегать. Давай встретимся вечером, в ресторане «Монро», и я всё расскажу, — она резко встала, подхватила сумку и направилась к выходу, даже не дав мне возмутиться.

Я осталась сидеть, словно оплёванная. Такого отношения от родной матери я точно не ожидала. В голове ещё жила наивная надежда. Я почему-то представляла её раскаяние, тихие извинения, может, даже слёзы. Но вместо этого — холодный расчёт, спешка и полное пренебрежение.

Чтобы совсем не раскисать, я дрожащими пальцами набрала номер подруги. Когда я рассказывала о встрече с матерью, вываливала на неё всю горечь, обиду и растерянность, она слушала молча, и от этого становилось легче. Хоть кто-то меня услышал, понял, посочувствовал. Дыхание выровнялось, а ком в горле начал рассасываться.

И всё же мать так и не ответила на мой вопрос. Только ради этого я встречусь с ней снова. Наплюю на свою гордость, на боль, на унижение. Я хочу знать правду — до конца. Хочу понять, насколько она эгоистична, чтобы раз и навсегда вычеркнуть родителей из своей жизни. Обоих.

Лера

Красивый город раскинулся передо мной — солнечный, дышащий спокойствием. Широкие улицы залиты мягким золотистым светом, асфальт чуть блестит после недавнего дождя.

По сторонам — новостройки с зеркальными фасадами, а кое-где — старинные здания, бережно отреставрированные. И главное — чисто. Даже урны выглядят ухоженными.

Прогуливаюсь вдоль витрин, скользя взглядом по нарядам манекенов и отражениям прохожих. В стекле мелькает мой силуэт — я останавливаюсь, вглядываюсь.

Вроде не уродка: черты лица ровные, взгляд живой, осанка прямая. Без физических и умственных отклонений, так почему же мне так не везёт?

Пока иду, копаюсь в себе, будто перебираю вещи в старом ящике. Поднимаю все свои внутренние качества на поверхность.

Плюсов много: я умею слушать, находить слова поддержки, вижу красоту в мелочах, не боюсь работы. Но и минусы есть.

Самые огромные — я боюсь мужчин. Этот страх сидит где-то под рёбрами. И ещё — не умею разбираться в людях.

Довериться кому-то для меня — всё равно что шагнуть в пропасть с завязанными глазами. Да, есть подруга, но и её я не пускаю слишком далеко. Держу на расстоянии вытянутой руки, за невидимой чертой. Например, не говорю о своём прошлом. Зачем? Поплакаться в жилетку? Для этого у меня есть подушка — мягкая, прохладная на ощупь, хранящая только мои секреты. Она не предаст и не сделает больно. Её молчание — единственное, чему я могу доверять без остатка.