Забегаю в квартиру и с грохотом захлопываю дверь, дрожащими руками щёлкаю замком — раз, второй, третий, будто это добавит надёжности. В груди колотится сердце, отдаваясь гулким эхом в ушах. Не знаю даже, кто меня уберёг — Назар или бог… Самое главное, что я не пострадала.

Шоковое состояние невыносимо давит, словно ледяная рука сжимает затылок, а воздух становится густым и вязким, будто его нужно проталкивать в лёгкие силой.

Хожу из угла в угол по гостиной. И тут же понимаю: если Алису не закроют в психушке, она и правда до меня доберётся рано или поздно. Её глаза, холодные и пустые, будто до сих пор следят за мной из темноты.

Хватаю неразобранные сумки — ткань под пальцами грубая, шершавая, и иду к двери. Я больше не хочу здесь оставаться. Плевать я хотела на условия Назара. Мне ещё дорога моя жизнь. Не зря я всю жизнь карабкаюсь из последних сил, выбираясь из лап таких, как мой отец и Назар. Каждый шаг давался ценой ссадин и синяков, каждый вздох — борьбой. Я жить хочу, а не существовать.

Выйдя из подъезда, резко втягиваю тёплый воздух — он пахнет мокрым асфальтом и опавшими листьями. Оглядываюсь. Никого нет, даже машины Назара.

Тишина кажется подозрительной, будто затишье перед бурей. Вызываю такси, присаживаясь на лавочку.

Постоянно оглядываюсь, чтобы за спиной никого не было. Шелест травы за спиной заставляет вздрагивать, каждый далёкий звук шагов отдаётся в висках. Чёрт возьми, плюс ещё одна фобия!

Такси подъезжает минут через пять — шуршание шин по асфальту звучит как музыка. Усаживаясь в салон машины, выдыхаю — долгий, дрожащий выдох, будто выпускаю весь страх, что копился внутри. Запах дешёвого освежителя и кожи сидений кажется сейчас самым безопасным в мире. Всё закончилось. Дома меня не найдут психи.

Назар

Злой как чёрт, я вылетаю из подъезда, с силой хлопнув тяжёлой дверью. Та отзывается глухим гулким эхом в тихом дворе.

В тот же миг натыкаюсь на Жука: он стоит, небрежно прислонившись к фонарному столбу, и крутит в пальцах незажжённую сигарету.

— Ну, здравствуй, дружище. Куда летишь? — как всегда беззаботно, с долей высокомерия, бросает Жук и растягивает губы в привычной насмешливой улыбке.

Я кидаю в него агрессивный взгляд, прожигающий насквозь.

— Где Лера? — голос звучит неожиданно громко, резко, выбивая Жука из колеи.

Он вздрагивает, улыбка сползает с лица, а глаза на мгновение расширяются. Но уже в следующую секунду он берёт себя в руки. Взгляд меняется на подозрительный, чуть прищуренный.

— По нашему разговору с ней я понял, что Лера у тебя. Опять сбежала? — заливается смехом, ещё не зная о произошедшем.

Его смех звучит фальшиво, слишком звонко, и это только сильнее распаляет мою ярость.

Воздух между нами будто сгущается, становится тяжёлым, колючим. Я чувствую, как в груди клокочет гнев, а виски пульсируют в такт учащённому сердцебиению.

До сих пор всё внутри меня дрожит — будто ток пропустили сквозь кости. Перед глазами всё ещё мелькает тот миг. Алина бросается вперёд, вытягивает руку с открытой бутылкой, выплескивая химическую жидкость, Лера убегает… Ещё секунда — и всё могло бы сломаться навсегда. Но я подоспел вовремя.

Алина теперь в психушке, надеюсь, надолго, а вот Лера… Её взгляд до сих пор стоит у меня перед глазами — испуганный, растерянный, как у бездомного котёнка.

— Хватит ржать, — резко бросаю я, голос звучит хрипло от пережитого. — Нисколько не изменился, только пиджак дорогой надел. Поехали, — машу рукой в сторону тачки, стараясь унять дрожь в пальцах.

Пока ехали, монотонный гул мотора и мерное покачивание машины словно вытягивали из меня все скрытые мысли. Мы с Жуком обсуждали предстоящий разговор с Лерой.

Я больше не хочу играть в эти чёртовы игры в мафиози, прятать правду за улыбками и полунамёками. Мне нужно её доверие — окончательное, бесповоротное, такое, чтобы между нами не осталось ни тени недоговорённостей.

Жук молчал, постукивая пальцами по рулю, и я видел, как в его глазах мелькает тревога. Он понимал: узнай Лера всю правду — она, как минимум, будет в шоке. А может, и хуже.

Жук — умный мужик, расчётливый: если даже меня обхитрить смог, то просчитывает последствия на десять шагов вперёд.

Раньше у нас обоих были другие ценности — те, что диктовались страхом и выгодой. Мы жили по законам закрытого клуба, где честность — роскошь, а доверие — слабость. Но сейчас, когда всё более-менее решилось, когда воздух перестал быть таким густым от угроз и подозрений, хотелось конкретики. Хотелось дышать полной грудью, говорить прямо, смотреть в глаза без маски.

Лера и так всю жизнь жила в неведении, словно в стеклянном пузыре, который отец заботливо надувал вокруг неё. Она не знала, что творится в её доме, в её семье. Отец скрывал не просто свои дела — он прятал её от всего мира, как редкую бабочку, боясь, что реальность порвёт хрупкие крылья.

В конечном итоге он хотел сделать из неё марионетку — послушную, красивую куклу с запрограммированными реакциями. Вот только упустил из виду кое-что очень важное: в этой кукле билось настоящее сердце. Живое. Бунтующее. И оно уже начинало рвать нити.

— Свет в окне горит, — констатирует факт Жук, когда мы выходим из тачки. Его силуэт чётко вырисовывается на фоне жёлтого свечения из подъезда, а прохладный вечерний воздух тут же обдаёт нас свежестью. — На этот раз тебе повезло, — бьёт меня по плечу, продолжая посмеиваться; его ладонь тяжёлая, дружеская, но в этом жесте читается и доля насмешки.

— Ты готов? Или, как обычно, прикроешься хорошими поступками? — кошусь на него, открывая дверь в подъезд.

— Ни черта я не готов, — вздыхает Жук. — Слушай, за это время Лерка мне стала близка, я и не думал, что так привяжусь. Старею, что ли… — он трёт затылок, смотрит куда-то в асфальт, будто там найдёт ответы.

— Прибереги свои сопли для разговора с ней, — даю ему совет, стараясь говорить жёстче, чем чувствую на самом деле.

Нажимаю на звонок. Пальцы чуть дрожат, хотя я стараюсь это скрыть. Жду, что откроет, очень надеюсь, что не будет скрываться, прятаться за закрытой дверью.

Страх, надежда, вина, всё смешалось.

Эти два неполных дня стали для меня дороги. Наше общение, наша связь — между нами искрит так, что невозможно быть на расстоянии.

Я до сих пор чувствую тепло её ладони, когда она случайно коснулась моей руки, помню, как загораются её глаза, когда она смеётся, и как меняется голос, когда она говорит о чём-то важном.

Дверь медленно открывается. Скрип петель режет слух. Лера смотрит на нас как на приведения: глаза расширены, волосы растрёпаны, на щеке — след от подушки.

— Зачем пришли? — тихий, обессиленный голос.

Хочется обнять её и защитить от всего мира, прижать к себе, согреть, сказать, что всё будет хорошо. Но приходится стоять в ожидании, что она впустит нас. Гордость или страх держат её на пороге — не знаю.

Да, я виноват во многом. Но тогда я не знал, какая Лера. Я думал, что она может оказаться такой же, как и её отец: холодной, расчётливой, закрытой. Но её характер — самостоятельный, упрямый, живой. Цербер не смог повлиять на Леру, не смог её сломать или перекроить.

Она храбрая, отзывчивая, добрая. Да, не может разобраться в себе. Но это, скорее, моя скорость давит на неё. Я слишком быстро двигаюсь, требую ясности, а ей нужно время. Время, которого я, кажется, не дал.

— Поговорить, судя по всему, — отвечает Жук и переводит взгляд на меня, его глаза на мгновение задерживаются на моём лице, будто ищут поддержки.

— Впустишь? — не напираю, просто спрашиваю. В голосе стараюсь удержать ровную интонацию — хочу, чтобы решение она приняла сама.

Лера смотрит с подозрением — сначала на Жука, потом на меня. В её взгляде читается борьба. Недоверие борется с любопытством. Пауза тянется несколько долгих секунд, воздух будто густеет от напряжения. В итоге она всё-таки отходит в сторону, неохотно запуская нас в квартиру. Движение у неё резкое, почти раздражённое.