— Проходите на кухню, — устало говорит нам вслед, голос звучит приглушённо, будто силы покинули её ещё до нашего прихода.

Мы усаживаемся за стол. Лера заходит следом, включает чайник — тот тихо гудит, постепенно набирая температуру. Она поворачивается к нам, складывает руки на груди в замок, враждебно закрываясь от нас таким жестом. Плечи чуть приподняты, спина прямая — словно готовится к атаке.

— Говорите, — командует, поглядывая на нас в нетерпении. Взгляд острый, цепкий, будто сканирует каждое наше движение.

— Ксю… Лера, ты когда такая злая стала? — осекается Жук, не договорив её настоящее имя.

В его голосе звучит лёгкая растерянность, но я вижу: он специально разряжает обстановку, видя её настрой. Он слегка наклоняется вперёд, расслабляет плечи.

Я чувствую, как в воздухе повисает неловкость. Тишину нарушает только мерное гудение чайника — он вот-вот закипит, отсчитывая секунды до начала настоящего разговора.

— Вот кто-кто, а ты должен быть на моей стороне, но ты делаешь вид, что Назар тебе друг! — срывается на Жука Лера, её голос дрожит от обиды и недоумения. — Как вы вообще можете общаться после всего, что было между вами? — она хмурится, реально не понимает наших отношений, в глазах искреннее замешательство.

Мы переглядываемся с Жуком. Молчаливый обмен взглядами, и в нём целая история. В своё время мы были почти братанами, пока он не свалил. Но мы знаем, какие мы, знаем, что каждый хочет урвать да побольше. Только я встретил Леру и обмяк после её липовой смерти, а Жук оказался хитрее. Он всегда умел держать дистанцию и просчитывать шаги наперёд.

— Даже не пытайся, не сможешь оценить нас с женской точки зрения, — спокойно отвечает Жук, его голос звучит ровно, почти равнодушно, но в глазах мелькает что-то, чего не разглядеть. — Да, мы конкуренты. Но на мокруху против друг друга не пойдём. Нам даны мозги, ими мы и пользуемся. Потому что ещё пацанами дали слово не навредить.

Лера смотрит на Жука как на динозавра — с смесью недоверия и изумления, будто видит перед собой динозавра. Её пальцы слегка дрожат, когда она достаёт три кружки и разливает кипяток. Пар поднимается, окутывая всё лёгкой дымкой.

— А давай ближе к делу. От меня что нужно? — бросает она, стараясь скрыть волнение за нарочитой резкостью.

— Нам ничего, по крайней мере мне. А вот тебе нужно кое-что знать, — Жук делает паузу, будто взвешивает каждое слово. — Я тут нашёл один занимательный документ в одной из ячеек банка. На вид подлинный. Долго думал, сообщать тебе или нет, но Назар убедил, что ты должна знать. А что с этим делать — решишь сама. — Он вынимает из внутреннего кармана бумагу и кладёт на стол.

Лист чуть шелестит, и этот звук кажется оглушительно громким в напряжённой тишине.

Я, как сторонний наблюдатель, стараюсь не вмешиваться. Вижу, что за время их сотрудничества они сдружились. Между ними появилась какая-то связь, не такая глубокая, как у нас с Жуком когда-то, но ощутимая.

Лера ставит тарелку с вкусняшками на стол, подаёт нам кружки с кипятком и поглядывает на свёрнутый втрое лист бумаги.

Её взгляд мечется между нами — она пытается прочесть ответы на наших лицах.

— Это что? Какая-то подстава или розыгрыш? Говорите сразу. Я боюсь ваших новостей. Вы как два Гринча — хитрые и изворотливые, — её голос звучит чуть выше обычного, выдавая тревогу. Я пытаюсь вспомнить, кто это — Гринч, но так ничего и не приходит на ум.

— Прочитай, а потом поговорим, — я двигаю бумагу к ней ближе.

Краем глаза замечаю, как Жук слегка напрягается, будто готовится к чему-то.

Она смотрит на мои пальцы с опаской.

— Назар, а тебе это всё зачем? Жук и без тебя мог справиться, — пытается понять нас или угадать, стоит ли читать.

В её голосе, смесь недоверия и отчаянной надежды.

— Я хочу, чтобы ты знала правду о себе, — говорю намеком, который заставит её взять этот грёбаный лист.

Мой голос звучит твёрдо, но внутри всё сжимается. Я знаю, что эта правда может её сломать.

Лера протягивает руку, берёт лист, разворачивает. Её зрачки бегают по буквам, дыхание становится прерывистым. С каждой строкой её лицо меняется. Сначала недоумение, потом шок, затем ошарашенность, граничащая с ужасом.

Когда заканчивает, кидает лист на стол, как ненужную вещь. Бумага скользит по поверхности и чуть не падает на пол.

— Это же бред, — её глаза увлажняются, голос срывается. — Кто из вас придумал этот розыгрыш? Признавайтесь! — кричит она и быстрым шагом выходит из кухни, её шаги гулко отдаются в коридоре.

Слышим, как хлопает дверь в комнате. Мы смотрим друг на друга. Тишина давит, в воздухе витает запах кипятка и чего-то горького, неуловимого.

— Я пойду, — встаёт Жук со стула, его движения чуть замедлены, будто он сам не до конца верит в то, что произошло. — Помоги ей принять эту информацию.

Лера

Лучше бы я их не впускала…

Что от Жука, что от Назара одни проблемы, одна боль, будто каждый их визит вырывает из жизни ещё кусок спокойствия.

Я только-только свыклась с мыслью, что осталась одна на белом свете — совсем одна, и в этом была своя горькая, но такая понятная правда.

Тишина, пустота, никаких ожиданий… И вот, опять. Оказывается, нет.

Моя мама… не моя мама. Я удочерённая! Новость, как ледяная глыба — резко, беспощадно, выбивает почву из-под ног. Как такое возможно? Ведь только она относилась ко мне по-человечески. С теплом, с заботой, с той тихой нежностью, которую я считала само собой разумеющейся.

А отец… Он всегда говорил, что я вся в мать. Каждое такое слово было для меня чем-то вроде опоры, подтверждением, что я другая, не такая как отец. Так получается, он имел в виду другую женщину⁈ Другую? Чужую?

Внутри всё скрутило, будто кто-то сжал внутренности.

В голове — каша. Мысли мечутся, сталкиваются, путаются, не дают ни секунды передышки. Такое невозможно переварить за один миг, за час, может, даже за день. Кажется, мир не просто изменился, он перевернулся с ног на голову, а я повисла вниз головой, пытаясь понять, где теперь верх, где низ, где правда, а где ложь.

Дыхание сбивается. Ладони потеют. В висках стучит, будто кто-то бьёт в барабан, отсчитывая секунды нового, незнакомого мне существования.

Кто я теперь? Чья я? И можно ли вообще верить хоть чему-то из того, что знала раньше?

Значит, настоящая моя мама может быть жива? Почему она меня бросила? Почему не боролась за меня? Почему оставила на растерзание отцу-ублюдку? Вопросы крутятся в голове, как ржавые шестерёнки.

Слышу, как хлопнула дверь. Значит, ушли.

Звенящая тишина в комнате давит на уши, будто кто-то наложил на них тяжёлые ладони. Воздух кажется густым, почти осязаемым, его трудно вдыхать. Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь унять дрожь.

Странно, что Назар не включил альфа-самца и просто ушёл. Сейчас я бы не отказалась от уютных объятий. Укутаться в них, как в тёплый плед, и забыть обо всём: о страхе, о боли, о вопросах без ответов.

Может, даже послушать совета, что мне делать с этим знанием, которое жжёт изнутри, как раскалённая лава.

Правильно, пусть уходит. Не хочу я больше психов, покушающихся на моё здоровье. Однажды уже чуть не умерла. В этот раз обошлось, но в третий… боюсь, что в третий раз мне так не повезёт.

Выхожу из комнаты и наталкиваюсь на Назара. Он сразу же заключает меня в объятия. Его грудь ровно вздымается под моей щекой, а голос звучит тихо, ровно и убаюкивающе:

— Алина в психушке надолго. Тебе ничего не угрожает. А мать я помогу тебе найти, если ты этого захочешь.

Напряжение спадает от таких нужных слов. Я расслабляюсь и обнимаю его в ответ, утыкаясь носом в плечо. Будто груз с плеч свалился — тяжёлый, годами копившийся, давивший на позвоночник. Теперь спина выпрямляется сама, а дыхание становится глубже.

Вдыхаю его мужской аромат — древесные ноты, лёгкий шлейф парфюма и что-то неуловимо родное, уже привычное.