Я блуждаю по тёмным коридорам и не нахожу выход. Стены липкие и холодные на ощупь, воздух пропитан затхлостью и страхом. Всё это похоже на лабиринт заблудшей души, бесконечный и безжалостный. А у меня такое огромное желание жить, что впору выть.

Звук застревает в горле, превращается в безмолвный крик. Я столько всего не успела сделать, у меня столько незаконченных дел… В памяти вспыхивают обрывки: смех подруги, глаза Назара, мой бизнес — всё то, что может исчезнуть навсегда.

Свет впереди меня мерцает, расплывается дрожащими кругами, будто отражение в потревоженной воде. Затем он тускнеет, гаснет, растворяется совсем.

Последнее, что ощущаю, — ледяное прикосновение темноты, которая обволакивает меня целиком. Я погружаюсь в полную темноту, и мир затихает.

Назар

Отъезжая от отеля, в душу закралось плохое предчувствие — липкое, удушающее, будто кто-то невидимый сжал сердце ледяной рукой. Каждый оборот колёс отдаётся в висках глухим стуком. Не знаю, что меня так дёрнуло, но мне срочно нужно вернуться — безотчётная, почти животная потребность, против которой бунтует разум, но тело уже действует на автомате.

Переживание за Леру, конечно, в первую очередь жжёт изнутри. Но я был уверен, что она в безопасности: её мать должна была уже скрыться, уехать из страны, если не хочет загреметь в тюрьму.

Конечно, была вероятность того, что есть ещё подельники, но Леру они даже в лицо не знают. Тогда почему же этот противный, царапающий нервы звон в ушах? Почему взгляд то и дело невольно возвращается к силуэту отеля, тающему в боковом зеркале машины?

— Поворачивай назад, — говорю Матвею напряжённым тоном, и голос звучит хрипло, будто я не говорил несколько дней.

— Ты чего? — не понял он меня, удивлённо вскинув брови и на мгновение оторвав взгляд от дороги.

— Возвращаемся! — продолжаю настаивать, ничего не объясняя.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, будто ещё секунда промедления, и случится что-то непоправимое.

Все мысли там, в номере с Лерой. В груди — ледяной ком тревоги, он растёт с каждой секундой, сдавливает рёбра, мешает дышать. Кажется, что могу опоздать — эта мысль бьёт током, прошивает позвоночник.

Матвей разворачивается на первом же перекрёстке. Резко, с визгом шин по асфальту. Молча, ничего не спрашивая, прибавляет скорость, видя, как меня кроет. Зеркало заднего вида мелко дрожит, отражая размытые огни города.

Напряжённая тишина в салоне такая, что воздух можно потрогать руками. Дышать становится тяжело, каждый вдох даётся с усилием. Открываю окно — прохладный порыв ветра ударяет в лицо, треплет волосы, обжигает щёки. Вдыхаю свежий воздух жадно, глубоко, но он не помогает. Провожу ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. В висках стучит, будто кто-то бьёт молотком по наковальне.

Никогда ещё я так не торопился. Сердце колотится где-то в горле, отдаётся в ушах глухим барабанным боем. Если бы можно было отмотать назад, я бы не оставил её одну — ни за что. И почему все решения, принятые в торопях, выходят боком⁈ Эта мысль крутится, как заезженная пластинка, царапает изнутри.

Частые светофоры заставляют нервничать ещё сильнее. Красный — как окрик, как удар под дых. Зелёный — и машина рывком срывается с места, двигатель рычит, будто зверь.

Поглядываю на часы — двадцать минут прошло с тех пор, как мы отъехали от отеля. Двадцать минут. За это время могло случиться всё что угодно: один неосторожный шаг, один неверный взгляд — и всё пойдёт прахом.

На последнем светофоре я не выдерживаю, выскакиваю из машины, бегу через проезжую часть. Асфальт жёстко бьёт по подошвам, дыхание сбивается, в груди жжёт от нехватки воздуха. Чуть не попадаю под колёса — визг тормозов режет слух, холодный пот струится по спине. В последний момент успеваю отскочить. Водитель сигналит, кричит что-то вслед, но я не слышу — всё заглушает гул в ушах и бешеный стук сердца, отдающийся в висках.

Забегаю в здание. Лифт приходит сразу же — словно судьба даёт мне последний шанс. Кабина медленно ползёт вверх, а я впиваюсь пальцами в холодные металлические стенки, чувствуя, как дрожат руки. На этаже тихо, но предчувствие меня не покидает — оно сжимает горло, будто чья-то невидимая рука. Сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди, кровь шумит в ушах, дыхание вырывается короткими, рваными толчками.

Стараюсь идти быстро и как можно тише, но ботинки всё равно глухо стучат по полу, выдавая моё присутствие. В двери торчит ключ, которого раньше не было — блестящий, чужой, зловещий. Я действую быстро, понимая, что не зря торопился. Распахиваю дверь с размаху, врываюсь внутрь…

Вижу мать Леры — она шарахается от меня, прижимается к стене, глаза расширены от страха быть пойманной. На балконе — фигура мужика, а Леры нигде нет.

— Твою мать! — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, будто не мой.

Забегаю на балкон. Кругом кровь — тёмные брызги на полу, на стекле, на перилах. Разбитые стёкла хрустят под ногами, острые осколки впиваются в подошвы. Мужик душит Леру. Её лицо бледное, почти серое, губы посинели, руки безвольно повисли.

Не знаю, как получилось, но состояние аффекта сработало быстрее, чем мой мозг. Мир сузился до одной точки — до неё, до её едва уловимого дыхания. Время замедлилось, звуки стали глухими, а движения — чёткими и отточенными.

Пока мужик стоит ко мне спиной, я подбегаю, хватаю его за руку, рывком перекидываю через перила. Ветер доносит его крик — короткий, оборвавшийся. Бросаюсь к телу Леры. Она лежит неподвижно, едва слышно дышит — её грудь едва заметно вздымается, пульс на шее бьётся слабо, прерывисто.

Меня вырубает из этого мира. Однажды я уже видел, как она истекает кровью, как её кожа бледнеет на глазах, как жизнь уходит капля за каплей. И сейчас снова повторяется — тот же ужас, та же беспомощность, тот же ледяной ком в груди, который сковывает всё внутри.

Быстро набираю скорую, пальцы скользят по экрану, срываются, приходится нажимать снова. Дрожащими руками делаю Лере искусственное дыхание — чувствую под ладонями хрупкость её рёбер, прохладу кожи. Зову её, прошу не оставлять меня:

— Лера, очнись! Слышишь меня? Держись, пожалуйста, держись!

Голос срывается, в горле ком, дышать тяжело. Меня перекрывает от того, что я вижу. Бледность её лица, неподвижность, тишина — всё это впивается в сознание, как осколки стекла. Я не хочу её терять, не хочу.

Продолжаю приводить её в чувства, надавливаю на грудь, вдыхаю воздух в её лёгкие — раз, ещё раз. Но она не реагирует. Пот стекает по лбу, попадает в глаза, дыхание сбивается, а внутри всё сжимается от ужаса.

В какой-то момент меня буквально отдирают от неё — чьи-то сильные руки отрывают меня, разворачивают. Поднимаю глаза и вижу людей в синей одежде. Медики. Скорая приехала. Они сейчас сделают всё, что нужно, вернут её мне. В груди вспыхивает слабый огонёк надежды — такой хрупкий, что кажется, дунь — и погаснет.

Сижу в углу балкона, наблюдаю за их профессиональными действиями. Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки до боли — лишь бы хоть как-то успокоиться. Слышу короткие, чёткие команды медиков, звук оборудования. Они работают быстро, слаженно, без лишних слов — и эта собранность вселяет крошечную уверенность.

А потом — носилки и дорога до больницы. Всю дорогу как в тумане. Мир вокруг размыт, звуки приглушены, будто меня накрыли толстым одеялом.

Я ничего не слышал и не видел, кроме Леры: её бледное лицо, едва заметное движение груди, провода, тянущиеся к монитору. Медики что-то спрашивали — я отвечал на автомате, голос звучал откуда-то издалека. Про мужика, лежащего под балконами отеля, которого было уже не спасти…

И где-то в глубине души я злорадствую, но радость не может быть полной, пока Лера без сознания.

В больнице — суета, беготня, хлопанье дверей. Реанимация и тишина в коридоре. Давящая, глухая, убивающая всё внутри. Я мечусь из угла в угол, потом сажусь, вскакиваю снова — не могу найти себе места. Ладони липкие, во рту сухо, каждый шаг отдаётся гулом в голове.