Мой мир замкнулся в этой палате. Весь фокус — на дверь в ожидании доктора. Смотрю на неё, не отрываясь, будто от этого зависит её жизнь. В висках стучит: «Пусть будет жива. Пусть выживет».

Мысль повторяется, как мантра, заполняет собой всё — вытесняет страх, боль, сомнения. Только это сейчас имеет значение.

Лера

Плохое самочувствие — не самое плохое, что приходит с пробуждением.

Голова идёт кругом, будто мир раскручивают на бешеной карусели. Всё видится размытыми силуэтами, контуры предметов плывут и дрожат, сливаясь в грязно-серые пятна. Дикая боль в горле вспыхивает при каждом вдохе — словно туда насыпали раскалённого песка. Пиликанье аппаратов, ритмичное и монотонное, подсказывает, что я нахожусь в больнице. Звук этот проникает в сознание, как надоедливый комар, бьющийся о висок.

Медленно, мучительно медленно поворачиваю голову. В углу палаты, на жёстком пластиковом кресле, прислонившись головой к стене, спит Назар. Его поза неестественно скованная, будто он пытался задремать на минуту, но провалился в тяжёлый, нездоровый сон. Плед, наброшенный на плечи, съехал, обнажая рукав рубашки.

Поднимаю руки и вижу катетер с капельницей. Тонкая игла в вене, прозрачная трубка тянется к флакону, из которого капля за каплей поступает что-то в мою кровь. Очень странно. Что со мной произошло? Память как в тумане — густой, липкий, непроницаемый.

Последнее, что я помню, — как собиралась на самолёт. Суета, спешка, чемодан, брошенный открытым на кровати, билеты в дрожащих пальцах. Куда я хотела лететь? Напрягаю память до боли в висках, до пульсации в затылке, и наконец вспоминаю. Биологическая мать. Я с ней хотела встретиться. А что дальше?

Чёрт! Что с памятью? Как я вообще здесь оказалась? Вопросы множатся, стучат в черепе, как молоточки.

Хочу позвать Назара, но вместо имени вылетает лишь хрип — сухой, каркающий, будто из меня вырвался звук сломанного механизма. Кашлять больно, каждый спазм отдаётся в горле и груди острой вспышкой. Своими действиями я бужу Назара.

Он резко вскидывает голову, моргает, приходит в себя и тут же подбегает ко мне. Глаза расширены, в них — тревога, усталость и невероятное облегчение.

— Очнулась, — выдыхает он с таким видом, будто держал дыхание несколько часов.

Его лицо осунулось, под глазами — тёмные синяки, глубокие, как ямы. Волосы взъерошены, рубашка помята, рукава закатаны. Всё это выглядит так, будто он здесь уже не первый день — и не спал толком всё это время.

— Я позову врача, — говорит он чуть дрогнувшим голосом. — А потом всё расскажу.

Крепко сжимает мою ладонь — тепло его руки пробивается сквозь туман боли и слабости, — и тут же отпускает, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как страх и растерянность медленно отступают, уступая место робкой надежде.

Но тут же накрывает паника — липкая, удушающая, будто воздух вокруг сгущается и давит на грудь. Я боюсь остаться одна. В голове навязчиво крутится одна и та же мысль: если никого со мной не будет, может случиться что-то нехорошее, необратимое. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках, а дыхание сбивается, застревая где-то в горле.

Снова пытаюсь позвать Назара, но вместо голоса — лишь хрипы и кашель, разрывающий горло острой, режущей болью. Каждый выдох отзывается жжением, будто внутри всё исцарапано, обожжено.

Врач с медсестрой приходят быстро — почти мгновенно, как будто они ждали за дверью. Я смотрю на них как на спасителей. Хотя они и являются таковыми. Их белые халаты кажутся островком безопасности в этом хаосе. Но мысль всё равно царапает сознание: если я в больнице, значит, со мной что-то произошло. Что-то серьёзное.

Пока доктор проверяет мои рефлексы и ровным, спокойным голосом объясняет, что со мной, в памяти обрывками всплывают эпизоды.

Страшные эпизоды — размытые, искажённые, будто снятые сквозь мутное стекло. Они наплывают волнами: чьи-то голоса, резкие движения, ощущение беспомощности… Всё это будто было во сне. Но чем больше я цепляюсь за эти образы, тем чётче они становятся.

И вот — вспышка. Я вспоминаю всё. До последнего момента. До того мгновения, когда мир перед глазами потемнел, а тело перестало слушаться. Воспоминания обрушиваются на меня, как ледяной водопад, — и всё встаёт на свои места. Теперь понятно, откуда этот животный страх одиночества. И понятно, почему горло болит так, будто его сдавили железной рукой.

В конце доктор напоминает, что придётся помолчать несколько дней, чтобы горло восстановилось. Его слова звучат отдалённо, будто сквозь вату. Я киваю, пытаясь осознать сказанное.

Когда они уходят, дверь палаты тихо щёлкает, и в комнату входит Назар. Он присаживается рядом с кроватью и берёт меня за руку. Его ладонь тёплая, чуть шершавая — и от этого простого прикосновения внутри что-то отпускает, напряжение понемногу тает.

— Это я виноват, — тихо говорит он, тяжело глядя на меня. — Не должен был оставлять тебя одну в номере. Прости. — Его взгляд полон вины, а голос дрожит едва заметно. — Она под стражей, и подельников взяли. Тебе больше ничего не угрожает, — добавляет он и второй рукой осторожно гладит костяшки моих пальцев.

А я даже поблагодарить его не могу за своё двойное спасение — голос всё ещё не слушается. Внутри всё сжимается от благодарности и облегчения, смешанного с остаточным страхом. Меня чуть не продали в рабство… Эта мысль холодит кожу, заставляет содрогнуться. Это, наверное, пострашнее смерти. Но… слава Богу, обошлось.

Я сжимаю его руку в ответ — слабо, но уверенно. И в этом жесте — всё, что я не могу сказать вслух.

На меня вдруг накатывает такая усталость — тяжёлая, вязкая, словно всё тело налилось свинцом. Мышцы отказываются подчиняться, веки кажутся неподъёмными. Просто прикрыв глаза, я уплываю в спокойный сон, будто проваливаюсь в тёплую, тёмную воду, где нет ни страха, ни боли.

Бояться больше нечего — тело расслабляется, дюйм за дюймом, а нервы, натянутые до предела, наконец отпускает. Дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. И я знаю, что рядом Назар. Его присутствие ощущается почти физически — как надёжная стена, за которой можно укрыться. Он защитит, не даст в обиду.

Наверное, я слишком была строга к нему… В памяти всплывают его резкие слова, холодные взгляды — всё то, что он сам сделал, чтобы я не смогла ему доверять. Но по прошествии столько времени только он рядом. Всегда поддержит и поможет — эта мысль согревает, как слабый огонёк в темноте.

В следующий раз, когда я проснулась, Назара рядом не было. На его месте сидел Матвей.

Разочарование накатило внезапно — острой, колючей волной, перехватив дыхание. Сердце ёкнуло и упало куда-то вниз. А ведь я уже была уверена, что Назар будет со мной до конца…

— Привет, — улыбнулся он, подойдя ближе к кровати. — Ты, однако, засоня — сутки проспала, — удивил меня.

— Где… — прохрипела я и снова закашлялась, горло саднило, будто его оцарапали изнутри. Но он всё понял.

— Назар… он… — Матвей замялся на мгновение, взгляд скользнул в сторону, и это не укрылось от меня. — Ему пришлось уехать по делам. Не переживай, я буду охранять твой сон.

И почему мне показалось, что Матвей что-то скрывает? Внутри зашевелилось тревожное предчувствие, словно холодный змей свернулся под рёбрами. Я всмотрелась в его лицо — слишком ровная улыбка, чуть напряжённые плечи…

Снова набежали врачи, снова все процедуры по кругу. Холодный металл инструментов, терпкий запах антисептиков, монотонный гул приборов — всё это смешивалось в одно размытое пятно, от которого голова шла кругом.

Кроме как с Назаром ни с кем не хотелось говорить. Когда медики ушли, я повернулась к Матвею спиной, укуталась в колючее больничное одеяло и снова задремала под монотонный гул аппаратуры.

Матвей был всегда рядом — стоило мне открыть глаза, его силуэт тут же возникал у кровати. Я ловила его усталый взгляд, замечала тени под глазами и морщинку между бровей, и мне даже стало жалко его.