В номере я привела себя в порядок. Нацепила длинное, чёрное платье на бретельках. Волосы слегка завила: локоны послушно легли волнами, игриво касаясь плеч. Нанесла вечерний макияж — чёрные стрелки на веки, чёрная тушь и красная помада. Яркий контраст заставил глаза сверкнуть по-новому: в зеркале отразилась не просто я, а женщина, готовая к битве.

Так пусть мать посмотрит на меня и пожалеет о своём поступке. Пусть увидит, что её поступок не сломал меня, а лишь закалил.

Но даже тогда я не прощу. Утереть нос и узнать правду будет достаточно. Мысль пульсирует в висках, придавая сил.

В «Монро» я зашла с высокоподнятой головой, чувствуя, как взгляды окружающих скользят по мне — оценивающе, завистливо, заинтересованно.

Меня проводили к столику, и я села, расправив складки платья. Мать, конечно же, опаздывала — предсказуемо, до раздражения.

Разглядываю пафосно разодетых людей: дамы в сверкающих платьях, мужчины в безупречных костюмах. Наблюдаю за их ужимками. За тем, как они смеются, перешёптываются, бросают косые взгляды. В который раз поражалась пафосу светского общества: всё напоказ, всё для эффекта.

Через столик от меня сидит мужчина лет сорока и очень внимательно наблюдает за мной.

Взгляд хищника вызывает липкие мурашки. Я невольно поежилась, но заставила себя не отводить глаз.

Его взгляд был тяжёлый, изучающий, будто он пытается прочесть меня, как открытую книгу.

Машинально сравнила его с Назаром. Странно, но Назар сейчас мне кажется намного приятнее, чем обычно. Я даже слегка соскучилась по его мужской энергетике — той чёткой уверенности, что всегда исходит от него.

— Я могу к вам присоединиться? — слышу рядом и вздрагиваю, понимая, что задумалась, забыв о том, где нахожусь.

Голос низкий, бархатистый — такой же опасный, как и взгляд его обладателя.

— Нет, я не одна, — ответила на автомате, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Внутри всё сжимается, но я выпрямляюсь ещё сильнее, демонстрируя холодную решимость.

— Привет, дорогая, — прохладные губы коснулись щеки, а запыхавшийся женский голос напомнил материнский.

В нём слышится оживлённость, будто она только что пробежала несколько кварталов, спеша на эту встречу.

— Оу, Виктор Павлович! — удивилась она мужчине, стоящему рядом со столиком. Его массивная фигура в дорогом тёмно-сером костюме словно заполняет всё пространство вокруг. — Что же вы стоите, присаживайтесь, — командует она, а в её голосе звучат непривычно льстивые нотки. — Не думала, что увижу вас здесь, — распинается перед ним мать. — Знакомься, моя дочь Ксюша. Это Виктор Павлович, между прочим, владелец крупных заводов в нашем городе, — представляет нас друг другу, словно сводница, с явным намерением произвести впечатление.

Поднимаю глаза на мужчину. Он пожирает меня взглядом, не стесняясь никого. От его тяжёлого, оценивающего взгляда по спине пробегает неприятный холодок, а ладони невольно потеют.

Мать присаживается напротив меня, а Виктор — рядом, слишком близко. Я двигаюсь в сторону, но пространство будто сузилось, стало душным и неуютным.

— Ты ещё ничего не заказала? — вопросительно посмотрела на меня мать, приподняв идеально выщипанную бровь.

Я покачала головой, понимая, что разговор в такой компании не состоится — по крайней мере, тот, который мне нужен.

Мама подозвала официанта, быстро сделала заказ — какой-то салат, пасту и десерт. Мужчина последовал её примеру, небрежно бросив несколько названий блюд.

Я же, стараясь унять дрожь в пальцах, заказала лишь бокал шампанского. Мне надо расслабиться совсем чуть-чуть, хоть на мгновение сбросить это напряжение, сковавшее плечи.

Официант ушёл, унося наши пожелания, а тишина, повисшая за столиком, стала почти осязаемой.

— Что это всё значит? — начала я, когда шаги официанта затихли где-то у барной стойки. Голос прозвучал чуть громче, чем я рассчитывала, выдавая моё волнение.

— Ты знаешь, Ксюша, я обдумала нашу встречу и поняла, что поступила неправильно, — её голос звучит слишком мягко, почти приторно, а улыбка кажется натянутой, будто приклеенной. — Для меня ты появилась как-то резко и неожиданно, в общем, застала врасплох. Давай мы всё же наладим контакт, если не как мать с дочерью, то как подруги? — она расплылась в широкой улыбке, но глаза остались холодными, словно лёд.

Я посмотрела на неё удивлённо, и не только. Доверия она не вызывает абсолютно. Что вообще в её голове? Что она задумала? Мысли глухо мечутся, а в груди нарастает глухое раздражение.

— Во-первых, не Ксюша, а Лера, — мой голос звучит резче, чем я ожидала, но я не хочу смягчать тон. — А во-вторых, я скоро вернусь, — я резко встала, чувствуя, как стучит пульс в висках, и направилась к уборной.

Мне надо выдохнуть. К такому я не готовилась. В голове крутятся обрывки фраз, вопросы без ответов.

Посмотрев на своё испуганное отражение в зеркале, я глубоко вздохнула, пытаясь унять раздражение.

Хорошо, хочет публичного общения? Она его получит. Я не собираюсь играть в её игры.

С этой мыслью я расправила плечи, вдохнула поглубже и уверенно направилась обратно к столику.

Присаживаюсь, передо мной уже стоит бокал игристого. Мать с Виктором о чём-то разговаривают, их голоса доносятся будто издалека, сливаясь в монотонный гул.

Демонстративно беру бокал в руку — стекло чуть запотело, приятно холодит пальцы. Резким движением опрокидываю и выпиваю залпом половину содержимого.

Шипучая волна с лёгкой горчинкой обжигает горло. Жгучее тепло волнами разливается по телу, от груди к кончикам пальцев, ненадолго приглушая клубок нервов внутри. Дыхание выравнивается, становится спокойнее.

— Ты ответишь на мой вопрос? — перебиваю их дискуссию, голос звучит твёрже, чем я себя чувствую.

Мать переводит взгляд на меня, потом на бокал — её глаза цепко оценивают, будто взвешивают каждое слово, которое может сорваться с губ.

— Смотря что ты хочешь услышать, — отвечает холодным тоном, в котором нет ни капли тепла.

— Правду! — чуть повышаю тон, в груди закипает что-то горячее, почти болезненное. — Голую правду, без прикрас.

Допиваю шампанское, последние пузырьки щекочут язык, и со стуком ставлю бокал на стол. Звук получается резче, чем я рассчитывала, эхом отдаётся в напряжённой тишине.

— Хорошо, — приподнимает бровь с лёгкой небрежностью, будто раскрывает не страшную тайну, а скучную бытовую подробность. — Твой отец — монстр! Он не давал мне и шагу сделать без охраны. Подкрепляя слежку заботой. Когда я осознала, что не хочу больше так жить, оказалось, что я беременна. Но я даже аборт сделать не могла, потому что он хотел ребёнка. Пришлось терпеть, — она откидывается на мягкую спинку стула, и её поза вдруг становится расслабленной, почти победной.

— Значит, я нежеланный ребёнок для тебя, — делаю вывод, и слова оседают в горле тяжёлым комом.

Пузырьки ударяют в голову, перед глазами на мгновение всё плывёт. Лёгкое головокружение даёт о себе знать, в висках начинает пульсировать. Потираю виски, пытаясь сконцентрироваться на пустом бокале — его изогнутые линии дрожат, словно в тумане.

— Не хотела я тебя. Поэтому, когда появилась возможность, я сбежала, — её злые глаза, острые, как иглы, впиваются в меня, пронизывают насквозь. Внутри всё сжимается, подташнивает, но я креплюсь, стискиваю зубы, чтобы дослушать эту мерзость до конца. — Тогда он ещё не был настолько влиятельным в городе. Поэтому пришлось бежать далеко. Так я и оказалась здесь. Ты как себя чувствуешь? — её голос вдруг меняется, становится приторно-заботливым.

— Рядом с тобой меня тошнит! — говорю из последних сил, и каждое слово даётся с трудом, будто прорывается через невидимую преграду.

— Забирай, готовая, — её слова врезаются в память острыми осколками, и мир вокруг начинает расплываться. Звуки приглушаются, свет мерцает, словно гаснущая свеча. Я куда-то уплываю, теряясь в вязкой темноте, где нет ни вопросов, ни ответов, ни боли — только тишина.