– Всё вы спорите между собой. Всё о делах державных толкуете. А не помните, что на свадьбу приехали мы, не на снем княжой. Веселиться хочу, смеяться, плясать, а вы! – Наморщив свой узкий маленький лоб, укоризненно глянула она на троицу братьев. – Токмо и слышу: лукавства, обман, рати!

– Ты права, дорогая сестрица! – согласился со снохой Всеволод-Кирилл. – Воистину, ничего мы тут, у Ярополка в гостях сидючи, не порешим… Покуда не порешим, – добавил он, хитровато подмигнув младшим братьям.

Игорь с Глебом ответить ничего не успели. Шум послышался за высокими дверями покоя, лязгнуло железо.

– Пустите меня! – раздался громкий, с половецким акцентом голос.

Один из переяславских гридней, стороживших каморы Ольговичей, просунул голову в дверь.

– Половчин некий! Баит, ваш мечник служивый! Рвётся к тебе, княже! – обратился он уже к одному Всеволоду-Кириллу.

– Покличь! – в голос приказали Игорь и Глеб.

В покой вбежал взъерошенный Итларевич. С кожуха его падали комья снега.

– Каназы! – воскликнул он. – Там… – Он указал за окно. – Он – мой враг! Ольбег! Он убил моего отца! Предательски! Лукаво! Обманом! Я убью его!

– Успокойся! – резко оборвал половчина Всеволод-Кирилл. – Сядь, выпей мёду!

Князь подозвал челядина, велел наполнить мёдом чару и поднести её аж дрожащему от злости Итларевичу.

– Он!.. Он рассмеялся мне в лицо, каназ! – не утихал половчин. – Он издевался надо мной! Я это не прощу, каназ!

– Успокойся! Охолонь! – повторил Всеволод-Кирилл. – Ты отомстишь. Но после, не сейчас.

– Я вызову убийцу моего отца на поединок! И убью, как шелудивую собаку! Как шакала!

– Перестань! – теперь уже вмешался в разговор Игорь. – Не порти нам всем праздник. Мой брат сказал, стало быть, ты сможешь отомстить за своего отца. Но позже.

Итларевич дико вращал налитыми ненавистью глазами. Но мёд мало-помалу унял ярость половчина. Сидел он на скамье за столом, дышал тяжко, скрежетал зубами, молчал.

– Вот что! – обратился к нему Всеволод-Кирилл. – Поезжай-ка ты в Рыльск. Возьми с собой десять моих гридней. На твой выбор. Последи там за тиунами, за огнищанином. Чую, воруют. Люд простой обирают до нитки. Бересты с жалобами нам приходить стали. Потому дам тебе грамоту, и поезжай.

– Добре, – тихо промолвил Итларевич, отойдя, наконец, от гнева. – Ты прав, каназ. Нечего мне делать в логове врага! Но я отомщу! Клянусь, я убью сына Ратибора!

Он резко вскочил со скамьи и, громыхая сапогами с боднями, скрылся в дверях покоя.

– Какой он противный! – скуксив миниатюрное личико, воскликнула Арсланбика. – Злой, мерзкий! Чуть не испортил нам праздник!

– Его можно понять, – раздумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Ольбег Ратиборич убил его отца. Предательски, во время переговоров о мире. Мономах и покойный князь Святополк добивались тогда от нашего родителя, чтобы он выдал им Итларевича. Наверное, хотели расправиться с ним. Отец не отдал. Поступил по совести, не запятнал чести княжеской. Итларевич воспитывался в Севере вместе с нами. Ханский сын, как-никак. Вырос, поступил в дружину. Сперва служил отроком, стольником, потом получил несколько сёл во владение, стал боярином.

– Вот и пора бы ему о прошлом забыть, – капризно скривив губку, промолвила Арсланбика. – Неплохо ить устроился. Прощать тож уметь надобно. Хоть оно и нелегко.

Игорь согласился с мнением супруги, тогда как Глеб возразил ей, отрезав:

– Такое не прощается!

Всеволод-Кирилл промолчал, лишь кивнув Глебу в знак согласия.

Снизу донёсся громкий торжественный возглас бирича[140]:

– Великий князь киевский Владимир Всеволодович Мономах!

Заскрипели полозья саней и возков, заржали кони. Все трое Ольговичей, наскоро облачившись в тёплые вотолы, поспешили на крыльцо хором.

…Князь Владимир Мономах въехал в ворота верхом на буланом широкогрудом скакуне, украшенном серебряной обрудью[141]. Алое корзно колыхалось за плечами, подбитый мехом кафтан тёмно-синего цвета сверкал узорочьем, на парчовом верху шапки с широкой собольей опушкой розовели вышитые кресты.

Легко, как в молодости, спрыгнул Мономах наземь, отстранив длани готового услужливо подхватить его челядина. Оглядевшись по сторонам, заметил великий князь киевский среди множества встречающих его князей, бояр, слуг всех троих Ольговичей.

Посыпались приветствия, слова похвалы. Мономах поднялся на крыльцо и, проходя мимо Всеволода-Кирилла, сказал:

– Я, сыновец, слово своё держу. Опосля Ярополковой свадьбы будет твоя. Привезут внучку мою в Чернигов.

Приложив длань к сердцу, отвесил ему Всеволод-Кирилл лёгкий поклон. Игорь и Глеб последовали примеру старшего брата.

В тот день северский владетель долго стоял в палате у слюдяного окна, собираясь с мыслями.

Пока всё шло, как он задумал. Одно только не выходило из головы – красивая невеста Ярополка.

«Такую бы иметь!» – стучало в голове.

Свадебные пиры растянулись надолго. Целую седьмицу лились в сенях меды, вина, ол[142], уничтожались самые разноличные яства. Были тут и соленья, и варенья, и лосятина, и медвежатина, и лебеди в сметане, и поросята жареные, и утки, и куры – всего не перечислишь.

Всеволод-Кирилл старался есть немного, больше поглядывал по сторонам, ловил хмельные взгляды Мономаховых ближников, видел, как обычно, сильно пьяного дядю Давида Святославича, который то и дело норовил пуститься в пляс вслед за скоморохами; замечал, как всегда, строгого и спокойного Мономаха, его многочисленных сыновей, княгинь и боярынь, многие из которых, не в силах сдержаться, громко хохотали в ответ на скоморошьи шутки и проделки карликов – шутов.

Были среди гостей и послы ляшский, угорский, чешский. Эти держались скромно, в сторонке и лишь натянуто улыбались. Лихие кавказцы – ясы находились тут же, все смуглые, с большими глазами и тонкими усами. Под звон зурны кружились они в залихватском танце, сопровождая движения свои громкими выкриками.

Возле Всеволода-Кирилла разместился датский принц Кнуд Лавард, жених Ингеборг. Светлые волосы его падали на плечи, он был совсем юн и не носил бороды. А может, она у него ещё и не выросла по младости лет. Порой Всеволод-Кирилл и Кнуд Лавард обменивались короткими фразами, сопровождая их выразительными жестами, и, хотя говорил каждый на своём языке, оба отлично понимали друг друга.

Во главе самого большого стола рядом с Мономахом и Ярополком расположилась в нарядном шёлковом багрянце молодая невеста – Елена Аланская.

Всеволод-Кирилл бросал на неё взгляды исподлобья, в очередной раз отмечая небывалую красоту аланской княжны. Вот она улыбается чему-то, разговаривая с Мономахом, вот что-то тихо приказывает одному из своих слуг, а вот, отбросив смущение, хлопает в ладоши и хохочет громко в ответ на шутки, отпускаемые в меру хмельным Ольбегом Ратиборичем. А вот под крики «Горько!» впивается она жаркими алыми устами в губы Ярополка, и Всеволод-Кирилл отводит очи в сторону, скрывая досаду.

«Почему, почему ему досталась эта неземная красавица?! Чем он меня лучше?!» – сидела занозой в голове мысль.

Кажется, Елена заметила его взгляды, на лице её вмиг пропала улыбка, чело нахмурилось. Вскоре стольник поднёс Всеволоду-Кириллу чару с красным вином, поклонился, промолвил:

– Княгиня Елена угощает.

– Передай: благодарю!

Глянув в очередной раз на красавицу аланку, Ольгович кивнул ей в знак благодарности и осушил чару до дна.

Тут только заметил он невдалеке от себя за столом напротив княгиню Христину, а рядом с ней Ингеборг и Агафью. Последняя как-то искоса, словно изучающе, посматривала на будущего жениха.

Не знал Всеволод-Кирилл, что накануне на женской половине княжеских хором, в бабинце, кипели страсти.

Сперва, как узнала о будущем женихе, вела себя Агафья тихо, спокойно, а тут вдруг вспыхнула, стала кричать и жаловаться матери: