Лёжа на земляном полу, провёл Ивор ночь. Когда же через узкую щель в двери проник в камору солнечный луч, донёсся до ушей его звон железа и крики. Где-то поблизости просвистела стрела. Шум усиливался, внезапно запахло гарью.

Сильный удар чего-то тяжёлого, вернее всего, меча, обрушил замок на двери. Дверь настежь распахнулась. На пороге возник высокий худощавый ратник в кольчуге.

– Эй, кто тут! А ну, выходи на свет Божий! – послышался громкий, видно привычный к командованию, голос.

Жмурясь от яркого солнца, поспешил Ивор на волю.

Скользом оглянув место давешней схватки, обнаружил он того самого Войта. Лежал дручанин на спине, раскинув широко в стороны руки. На голове его зияла страшная рана от удара мечом. Здесь же, рядом с ним покоились вчерашние супротивники Ивора.

Отрока и его спасителя окружили пешие дружинники.

– Кто еси? – спросил отрока худощавый.

Отрок представился:

– Ивором мя звать. Из дружины переяславской. Вчера во время боя обступили сии, – указал он на поверженных врагов, – полонили.

– Вон оно как! – Худощавый огладил костистой дланью седую долгую бороду. – А я сотник северянский, Пётр Ильин. Что ж, велю отвести тя в лагерь ко своим. Верно, уж мёртвым тя тамо почитают!

Только сейчас Ивор заметил, что выручивший его из полона сотник весьма немолод: на вид, верно, было ему лет под шестьдесят. Но, по всему видать, ратник был добрый.

– Ты срубил? – полюбопытствовал сын Дмитра, указывая на труп Войта.

– Я, – коротко отмолвил Пётр Ильин. – Силён оказался, ворог! Долго мы с ним ратоборствовали!

–Се – князя меньского осьмянник![117] За старшего был тут, в Друцке, – пояснил один из северских ратников. – Сволочь изрядная! Пошлины за людей русских, в полон угодивших, брал с купцов! На том и наживался, гад!

– А тебе, парень, здорово повезло! – добавил другой северянин. – Вовремя ваши переяславцы стену полуночную подожгли. Ну, мы тогда и ворвались в ворота. А тебя могли и сгубить тати сии! Они когда отступают, всех пленных в мечи!

– Вот что, други! – Ивор стал оглядываться по сторонам. – Девка тут одна молодая с ими была. В брони такой серебристой, росту невеликого. Не видали вы её нигде?

–Да нет вроде. Девок не было. Токмо полонянки одни, коих сии вороги умертвить не успели. Быстро пото[118] как мы в город влетели. А чтоб в брони… – Северяне пожимали плечами.

В тот день Ивор вместе с Василием Бором, который был немало обрадован, что сын воеводы Дмитра жив и здоров, обшарили весь город, проверили всех полонянок, но Людомиры так и не сыскали. Зато в одном из складских помещений обнаружили они кольчугу и шелом Ивора. Находке сей молодой отрок был весьма рад. Как-никак, а стыдно и неприятно было ему возвращаться в воинский стан, лишившись доспехов.

– Ловкая девка сия Людомирка! Думаю, ушла от нас снова, – с усмешкой говорил Василий, когда они вдвоём коротали вечер у очага в походной веже.

– Как мыслишь, Василий, откуда она тут взялась? – спросил, разведя руками, Ивор. – Никак не думал тут её узреть.

– Да Бог весть. Полагаю, охранять пленных нанялась она вместе с сородичами своими. Ну, за охрану князь меньский сребра, верно, отсыпал. Девка-то ить непростая. Сам баишь, даже осьмянник Войт и тот её послушался. Но то, что повстречалась она тебе, выходит, к удаче твоей, Ивор.

Сын Дмитра молча кивал головой, глядя на играющие в очаге языки пламени.

Догорали вдали стены разорённого Друцка, чёрный дым клубился над ещё совсем недавно казавшейся несокрушимой твердыней, а множество полоняников толпами шли под охраной дружин берегом Друти. Мычала скотина, скрипели колёса телег. Среди взятых в плен были и коренные дручане, но большинство составляли захваченные князем Глебом Меньским и его ратниками жители Копыси, Слуцка, Орши и земли ливов. Некоторых, выходцев из зажиточных семейств, отпускали за выкуп, но многим предстоял долгий путь на южное пограничье, на Переяславщину. Там по велению князя Ярополка предстояло заложить новый город, где и замыслил князь поселить захваченных пленных.

Медленно двигались обременённые добычей ратники по равнине. Вечерами разбивали вежи на высоких берегах рек, наряжали сторожи, зажигали костры.

Всё было как обычно, многие дружинники черниговские и северские радовались – немалую добычу взяли они в разбойном Друцке, но на душе у Всеволода-Кирилла скребли кошки.

Хмуро взирал он на толпы полоняников, на булатные шеломы Ярополковых переяславцев, на наполненные разноличной рухлядью воинские обозы. Тяжко было осознавать, что вот он, владетельный князь, всего лишь подручный слуга какой-то у Мономаха и его сыновей. Понимал, ох как понимал он сейчас своего отца – его гнев, его нетерпение, его порой отчаяние от безысходности, от невозможности изменить своё положение! Порой хотелось вырвать из ножен саблю, ринуться вместе с братьями вперёд да искрошить переяславскую дружину – вот так, в «мясо», на полном скаку, с ветром ушах! Знали чтоб, что с ними, князьями Ольговичами, как с холопами поступать нельзя!

Одёргивал себя, понимал, что рано, рано! Копить надо силы, кивать согласно, уступать на время.

Спору нет, покойный князь Олег в последние лета жизни своей удел на крайнем юго-востоке Руси укрепил, Новгород-Северский из захолустного городка превратился в большой, наполненный людьми и товарами из близких и дальних земель центр богатого княжества. По соседству с ним расцвели, укрепились, выросли Путивль, Рыльск, Трубчевск, Курск. Но всё одно, сил для большой державной игры, ставки в которой – Чернигов и Киев, покуда не хватало. И следующим шагом на пути к своему возвышению должна теперь стать для Всеволода-Кирилла женитьба на дочери Мстислава. Впрочем, и тут порой овладевали старшим Ольговичем сомнения. А ну как окажется вдруг юная Агафья наушницей и станет о каждом его шаге, о каждом деле доносить отцу и деду. И тогда будет он биться в бессилии, яко птица в клетке, и никогда ничего не добьётся. Но нет, надо верить и надеяться на удачу.

В один из вечеров, когда сидел Всеволод-Кирилл в одиночестве в своём шатре на кошмах у очага, думая невесёлую думу, один из гридней, просунув голову в войлочную занавесь, сообщил:

– Княже! Тамо жёнка одна, в вотоле дорогом. Говорить с тобой желает!

Всеволод-Кирилл сразу оживился:

– Кличь её скорей! Верно, вести важные.

Он сразу узнал в красивой женщине с нарумяненными яблочками ланит и густо набелённым лицом княгиню Анастасию Ярополковну, жену Глеба Меньского.

«Вот ведь не испугалась одна, без охраны, в стан вражеский явиться! Воистину, бедовая жёнка!» – успел подумать Всеволод-Кирилл, прежде чем княгиня Анастасия, расположившись напротив него на кошмах, заговорила, затараторила неожиданно быстро:

–Вижу, признал меня, братец трёхродный![119] Вот, просить приехала. Помог бы мне мир створить. Супруга моего, князя Глеба, осадил стрый[120] твой и мой Мономах в Меньске, обложил так, что и мышь не проскользнёт. Надолго собрался стоять тамо, измором, верно, порешил город взять. Даже избу себе велел срубить посреди стана. И сколько раз Глеб к ему ни посылал бояр своих, не соглашается на мир идти. Хорошо, меня с сынами заранее в Полоцк муж мой отправил, а то бы изголодались тамо, в осаде сиживая. Так ты, братец, съездил бы, побаил с Мономахом. Тебя, может, он послушает. Как-никак, зять будущий.

По ярко накрашенным алым устам женщины проскользнула улыбка.

«Сколько ей должно быть лет? Сорок два, где-то так. На девять лет меня старше. А сколь красива! И выглядит молодо! И не подумаешь, что мать четверых сыновей!» – размышлял Всеволод-Кирилл, всматриваясь в черты лица меньской княгини.

Волосы золотистые, локон виден из-под цветастого плата, очи серовато-голубые, носик невеликий и острый. Такой же красавицей была и её мать, немка Кунигунда-Ирина, и, говорят, покойная бабка, полька Гертруда. В последний раз старший Ольгович видел княгиню Анастасию больше десяти лет назад, когда в Вышгороде освящали выстроенный на деньги его отца храм. Впечатление было такое, что годы не затронули эту женщину, не потеряла она нисколько своей красоты. Всё такая же стройная, без морщин на лице, с тонким станом (это Всеволод-Кирилл отметил, когда сбросила она с плеч вотол и осталась в платье доброго сукна, перетянутом тонким кожаным пояском).