Со всей обширной Черниговской земли стекался сюда разноличный люд – и кузнецы, и гончары, и сапожники, и зиждители[68].

Иной раз, проезжая по улицам, Всеволод-Кирилл удивлялся, как изменился в лучшую сторону в последние лета Чернигов. В детских воспоминаниях его это был совсем другой город – утлый, с чёрными остовами печей на месте жилых строений после половецкого нашествия, которое учинил, воюя с Мономахом, отец, князь Олег. Впрочем, были времена, когда и Мономах со своими союзниками брал штурмом укрепления окольного града.

Теперь всё это оставалось в прошлом, город процветал и даже в зимнюю пору выделялся красотой своих церквей, теремов и башен.

По соседству с собором Спаса размещались каменные хоромы Черниговского епископа. Туда, отдохнув немного с дороги и постояв на молитве в соборе, молодой князь и направил стопы.

В покое с узкими и высокими, забранными слюдой окнами, выходящими в сад, принял его епископ Феоктист, в недавнем прошлом – священник Киевского Печерского монастыря.

Худощавый, рослый, с острыми чертами лица, с бородой клином, в чёрной рясе и клобуке[69] с окрылиями, с наперсным крестом-энколпионом[70] на груди, пожилой, но с живым блеском в серых глазах, в которых скользило любопытство, епископ перекрестил Всеволода-Кирилла и жестом руки пригласил его сесть на обшитую бархатом лавку у стены.

Когда-то Киевские Печеры были местом уединения и молитв монахов-анахоретов[71], каким был его основатель святой Антоний. Но после, с годами монастырь отстроился, обзавёлся большим хозяйством, получил немалое богатство в дар от князей, бояр, знатных купцов, а также имел немалые прибыли от принадлежащих ему сёл. Монастырь стал средоточием грамотности, иконного письма, врачевания, и многие его постриженцы были назначены на высокие церковные должности. Так, инок Никита занимал епископскую кафедру в Великом Новгороде, а ныне покойный Ефрем был долгое время епископом Переяславля и даже местоблюстителем митрополичьего престола. Феоктист вышел из той же когорты образованнейших людей своего века. И в монастырь он пришёл ещё во времена деда Всеволода-Кирилла, князя Святослава Ярославича.

Расположившись на лавке, молодой князь начал издалека:

– Гляжу я, отче, наступило нынче на Руси время мирное. Прекратились усобья княжьи, кои терзали многострадальную землю нашу годы и десятилетья. Половцев мы побили, города крепить и строить стали, дороги торить.

Феоктист мягко, но решительно перебил Всеволода-Кирилла:

– Ты, сыне, прямо говори. Что тебя мучает, за какой надобностью пришёл? Али просить чего хочешь?

Он не верил в искренность Ольговича, в его откровенность, потому и потребовал от него речи ясной и прямой.

– Полагаю, соузы между князьями крепить надо. Чтоб более тесная связь меж нами была, – тихо промолвил Всеволод-Кирилл. – Сам помнишь и знаешь, святой отец, как ратились отец мой и князь Владимир, как враждовали они долгие годы. Вот и хочу я, чтоб вражда эта не возобновилась ни при нас, ни при детях наших. Укрепить жажду то, что ныне вижу, – мир, но не войну, соуз, но не вражду.

– Опять ты, чадо, издалека заходишь… – с мягкой укоризной заметил епископ.

– Извини, отче, по-иному у меня не выходит. Ведаешь, что супруга моя постриг приняла. Чад мы с нею за десять лет брака так и не народили. Вот и мыслю. У старшего сына Владимирова, Мстислава, дочери растут. Так, может… – Всеволод-Кирилл запнулся и добавил после недолгого молчания: – Ты бы посодействовал…

– Что, люба тебе дочка князя Мстислава-Феодора? И которая ж? Старшие две у его замужем, третья, бают, сосватана за датского прынца.

– Агафья.

– Дитя же она совсем, Кир.

– Видал я её. Красивая. Да только не в одной красе дело. Сей женитьбой я бы примирил род наш, Святославов, с Мономашичами.

– И поближе к дедовскому столу киевскому стал бы. Тако ить, Кир?

Чуть насмешливо, с лёгкой улыбкой всматривался в черты лица старшего Ольговича Феоктист.

– О таком не думал, святой отец.

– Ой ли, Кир?!

Всеволод-Кирилл прикусил губу и смущённо опустил голову. Ощущение было такое, будто насквозь проник в душу ему мудрый старец, все помыслы его тайные знает он заранее и дальше сокрыть от него хоть что-либо будет глупо и бессмысленно.

– А если и так. Не изгои ведь мы, князья Ольговичи, не ляхи, не угры. Русь – наша земля, равно как и прочих князей. По заветам предка нашего, князя Ярослава, Премудрым наречённого…. – Всеволод-Кирилл снова не договорил.

–В Любече на снеме[72] иное отец твой и прочие князья порешили. «Каждый да держе вотчину свою» – тако сказано было.

– Да я, отче, сие и не оспариваю вовсе. Но женитьбой с Мономаховой внучкой мир закрепить хочу.

– Похвально се, чадо, – епископ кивнул головой. – Токмо остерегу тя – не дай увлечь себя чаяниям лихим! Ибо где гордыня да честолюбие душою овладевают, тамо – грех и погибель. Пример родителя твово о том говорит.

Всеволод-Кирилл сдержался, не стал спорить с Феоктистом, хотя неодобрительное высказывание об отце немало задело Ольговича. Поспешил он перевести разговор на иное.

– Так поможешь, отче? – спросил он глухо.

– Ты с отцом своим о том баил? – строгим взглядом окинул его епископ. – Без отцова благословенья такие дела не делаются.

–Покуда не говорил. Гордый он вельми[73], отец мой. Боюсь, скажет: пусть князь Владимир сам моему первенцу невесту предложит. Мы, мол, не просители какие.

– Вот потому ты ко мне и пришёл. – Феоктист задумчиво огладил седую бороду. – Вот что, Кир. Дело сие отложим до лета. Нынче, сам ведаешь, в Вышгороде князья соберутся. Порешили они перенести мощи святых страстотерпцев Бориса и Глеба в новый храм, кой отец твой построил. Вот после сего… самое время настанет о твоём деле тихонько поговорить. Я митрополиту шепну, а там, думаю, всё и закрутится.

– Что ж, – Всеволод-Кирилл вздохнул. – Обожду я покуда. Прав ты, отче.

– И отца свово, князя Ольга, подготовь. Намекни, впрямую не бай. Ведаю и я гордый норов еговый. И вот что, Кир, скажу тебе напоследок. Толковню нашу помни. Не дай гордыне и властолюбию погубить себя.

Старший Ольгович снова подошёл под благословение святого отца, после чего поспешно покинул покой. Вышел он на мраморное крыльцо епископовых палат с двояким чувством. С одной стороны, вроде обнадёжил его Феоктист, обещал помочь в многотрудном деле, а с другой – становилось немного не по себе.

Догадался о тайных помыслах его епископ, а умный проницательный Мономах тем паче догадается. И тогда… Бог весть как оно поворотит.

Сам не понял сразу Всеволод-Кирилл, как очутился в окологородье. Будто ноги сами собой его вынесли. Неподалёку от него шумел торг, сбоку за деревами проглядывали верха боярских теремов, прямо впереди видны были кузни.

Из возка вышла, грациозно ступая по снегу ногами в сафьяновых сапожках, молодая женщина в шубе куньего меха, в плате золотистом на голове. С внезапным волнением узнал Ольгович в сей жёнке бывшую зазнобу свою. Остановился, удержал себя, положил крест. Боярыня заметила его, уста её расплылись в насмешливой улыбке.

Резко поворотил Всеволод-Кирилл в сторону, прошёл через торговые ряды, поспешил в детинец.

Не время, не час был сыну Олега заводить шашни с любвеобильной женой старого боярина Мирона. Об ином думалось ему теперь, об ином мечталось.

Вняв предложению Ольговичей, Василий Бор и его спутники, прежде чем продолжить путь в стольный Киев, остановились на недолгое время в Чернигове. Обоз разместили в детинце, за надёжными стенами, там же расположились и почти все дружинники. Северяне, сопровождавшие князей, разбрелись по городу кто куда, часть их во главе с воеводой Судилой осталась в Севере[74] по пути в Чернигов. В Чернигове находился сейчас, как говорили, сам князь Олег, и сыновей своих он звал к себе.