Всеволод-Кирилл запомнил мудрый совет старого Мономаха. Не раз пригодится он ему на извилистых дорогах бытия.

Нагруженные добычей кони шли медленно, шагом, лишь изредка под щелчки нагаек переходя на рысь. Скрипели возы и телеги, мычала скотина. Ополонившиеся переяславская и северская дружины держали путь из дальнего похода и двигались берегом Сейма.

Ходили они на Дон, разметали половецкие сторожи, затем взяли штурмом Сугров и Балин – укреплённые городки в излучинах Дона. Сложнее пришлось с Чешлюевом – в сём городке укрепились воины Атрака и Сырчана. Но и это укреплённое место было взято, причём среди дружин Всеволода-Кирилла и Ярополка потерь почти не было. Ханы бежали в степь, далеко на юг, в плен попало множество половцев, а также аланов – ясов[134], которые составляли бόльшую часть населения степных городков.

Лязгало железо, ржали лошади, скрипели возы. Впереди войска держались оба князя, позади же дружин медленно передвигались печенеги и торки ханов Сулду и Самана. В бою они проявили себя храбрыми и толковыми воинами, и теперь Всеволод-Кирилл думал населить ими южное пограничье своего княжества. Так бы поступил и дед его, и прадед. Оборонять земли свои от одних степняков другими степняками – кажется, такая мысль пришла в голову первому князю Ярославу, не случайно прозванному летописцами Премудрым.

У князя Ярополка, по всему видно, думы были совсем об ином. Рядом с ним на гнедой кобылице держалась молодая девушка. Это была дочь одного из ясских князей. Черноглазая, темноволосая, смуглолицая, с немного орлиным носом, она, безусловно, выделялась среди прочих какой-то необычной, завораживающей красотой. Всё в этой кавказской княжне было удивительным – и то, как грациозно сидела она на лошади, и как светилась белоснежной улыбкой, и с каким обожанием в больших чёрных вишенках-глазах смотрела на тридцатичетырёхлетнего Ярополка.

При взгляде на неё охватывало старшего Ольговича какое-то до конца не понятое им самим чувство, будто прикасается он сейчас к чему-то светлому, неземному, о чём ранее не ведал и не предполагал, что такое вообще возможно. Любовь? Зависть к удачливому сыну Мономаха? Нет, это было нечто иное, недостижимое, такое, что словами передать невозможно, некое восхищение перед этой красотой, перед этим юным созданием, пришедшим к ним, суровым воинам, словно из сказки, из старинной легенды.

Думалось: вот он – князь, жизнь его состоит из каждодневных хлопот, из разборов судебных дел, походов, сбора даней с подвластных волостей. И жизнь эта строго идёт согласно заранее намеченному плану: вот он возвратится в свой Новгород-Северский, зимой женится на малолетней внучке Мономаха, которая, даст Бог, родит ему наследников, и всё у него будет, как и положено князю. А меж тем иные, такие, как вот этот Ярополк, давно сменивший кольчугу и шишак[135] на праздничную свиту и дорогую шапку с собольей опушкой, будут наслаждаться счастьем в образе красавицы аланки, и обычные жизненные заботы для него благодаря ей отойдут, отодвинутся в сторону, хотя бы на некоторое время.

И ещё подумалось вдруг Всеволоду-Кириллу, что не каждому дано такое вот счастье изведать. Может, того и ждал, то и чувствовал Ярополк. Потому и не женился он покуда, хотя знатных богатых невест у него, второго сына всесильного Мономаха, было пруд пруди.

Всеволод-Кирилл понимал, что охватившее его светлое ощущение при виде юной княжны схлынет, пройдёт, что стезя его – это борьба за власть, за столы, и Ярополку не стоило бы завидовать ни в чём, но всё же… Были мгновения, когда хотелось воскликнуть:

«Боже мой! Почему не я?! Почему не моя она, эта удивительная красавица?!»

…Примерно за день пути до Новгорода-Северского воинство разбило лагерь на берегу Сейма. Дружинники принесли хвороста, разожгли костры, оградили стан, по перенятому у степняков обычаю, повозками, скреплёнными меж собой верёвками. Быстро расставлены были внутри ограждения воинские палатки-вежи.

Стояла ранняя осень, днём было тепло, пригревало ласковое солнышко, но вот ночами становилось весьма холодно, потому даже и в шатре княжеском возле очага сидели в тёплых одеждах.

Глядя на огонь, Всеволод-Кирилл спросил расположившегося вместе с аланкой напротив него Ярополка:

– Как мыслишь, брате, поступить с княжной? Отпустишь за выкуп или оставишь себе, возьмёшь в наложницы?

– А вот и нет, Всеволоде! Жениться на ней я думаю! – возгласил неожиданно громким голосом переяславский владетель.

Всеволод-Кирилл с лёгкой усмешкой поднял на него свои тёмные большие глаза.

«А ведь он прав! Тысячу раз прав!» – пронеслось у Ольговича в голове.

Заметив во взгляде трёхродного брата некоторое удивление, Ярополк запальчиво заключил:

– Да ты погляди на её! Отродясь этакой красы не видывал! Ну ить и из рода она не простого, княжна! А с ясами мир нам надобен! Я и подарки уже родне ейной приуготовил! Как воротимся из похода, пошлю! И свадьбу сыграем!

– Оно так, – глухо вымолвил Всеволод-Кирилл.

В шатре воцарилось на некоторое время молчание.

Рядом с князьями восседали на кошмах ближние люди – Станислав Тукиевич, Пётр Ильин, а также Врана и переяславский воевода Лазарь. Неслышно вошёл и скромно опустился позади прочих на кошмы сын старого воеводы Дмитра Ивор. Его особо отметили в рядах переяславцев во время штурма Чешлюева. Одним из первых взобрался юноша на деревянную стену городка, прорвался к главным воротам вместе с малым отрядом ратников, отворил врата остальному воинству.

Всеволод-Кирилл жестом руки подозвал Ивора к себе, велел сесть по правую руку от себя. Челядин поднёс отроку ароматно пахнущий кус конины.

– Добрым воином становишься ты, Ивор, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Говорят, и под Друцком ты такожде геройствовал.

– Да нет, тамо аз в полон попал. Сотник твой, Ильин Пётр, меня тогда выручил, – Ивор указал на расположившегося по другую руку от князя Петра.

Густо покраснев, отрок смущённо потупил взор.

– То ничего, – пробасил Ильин. – В бою всяко бывает. Но бился ты храбро и умело!

Поднимались в тот вечер чары, говорились здравицы. Впрочем, вокруг простиралась степь с отдельными вкраплениями густых колков[136], и излиха мёда воеводы, князья и прочие ратники не вкушали. Хоть и не было опасности нападения половцев, но степь – это чужой и зачастую враждебный мир, и ухо тут надобно было держать востро. Как знать, что на уме у тех же печенегов!

Это уж потом, дома будут они пировать на широкую ногу, сейчас же хлебнут чару-другую и остановятся на том.

Переводя разговор на другое, Всеволод-Кирилл спросил Ярополка:

– Аланка-то твоя как, крещёная ли?

– А то как же! Они ить христиане, православные. И имя аланка сия православное носит – Еленой кличут, – заявил Ярополк. – И по-нашему немного говорит. Отец ейный почасту с купцами русскими дела имел.

Аланка, видно было, смысл их речей пусть и не в полной мере, но понимала. Молчала, старалась держаться в тени, только глаза чёрные блестели живыми искорками в свете костра.

Всеволод-Кирилл на неё больше не смотрел. Сидел задумчивый, тихий, глядел на пламя костра и размышлял о превратностях их жизни.

Затем он вышел из шатра на воздух. Тёмная ночь простёрлась над берегом Сейма, тускло мерцали в далёкой выси звёзды. Было прохладно, лёгкий ветерок обдувал лицо. Слышался вдали негромкий плеск речной волны. На холмах горели костры.

Князь повернулся, глянул в другую, полуденную сторону. Бескрайняя степь чернела за холмами, в темноте почти ничего не было видно, только те же костры близ шатров и веж да то же звёздное небо с нарождающимся узким серпом месяца.

На душе стаовилось спокойно. Подумалось, что покуда идёт он, сын Олега Гореславича, по дорогам судьбы стезёю верной.