– Я её отыскал, княже. В погребе хоронилась, – молвил уверенно Ивор.

–Ну, тогда, стало быть, твоя она, отроче. Зря ты, брат, саблей тут размахиваешь.– Всеволод-Кирилл решительно ухватил Глеба за запястье, отвёл его в сторону и уже тише, ему одному, добавил: – Умней быть надобно. Не время, не час прю[46] затевать с Мономаховыми людьми.

Глеб, высвободив десницу, нехотя вложил саблю в ножны.

– Спаси тебя Боже, отроче, – чуть слышно шепнула Ивору Людомира. – Защитил, спас меня от зверя сего лютого. Он бы сильничать меня стал.

Длань девичья легла на кольчужный рукав отрока.

Тем часом Василий Бор пристально рассматривал найденную на верхнем жиле кольчугу.

«Чегой-то мала она. Не токмо мне. Разве какому малорослому да худому ратнику впору будет. Али бабе. Да, таковую не наденешь. Продать придётся на торгу», – думал воевода.

…Догорали на белом снегу остатки жилых строений и тына. Спешно погрузив трофеи и возвращённое добро, дружина северская вместе с людьми Василия Бора через лес двинулась на заход[47].

На коне впереди Ивора, прижавшись хрупким телом к его груди, ехала юная Людомира. Руками в вязаных багряных рукавичках с цветастыми узорами держалась она за кафтан молодца, тело девушки облегал короткий старенький шушун, голову покрывал тёмный плат из грубой шерсти.

К вечеру ратные люди благополучно добрались до берега Десны, где ждали Василия Бора и его людей обильный ужин и отдых.

В походной печи горел огонь. Трое братьев Ольговичей, расположившись на кошмах вдоль стен просторного возка, вели неторопливую беседу. Сложены в обоз кольчуги и мечи, грубые вотолы заменили кафтаны тонкого сукна.

– Наказ отцовый мы, братья, исполнили, – говорил Всеволод-Кирилл. – Воротили добро булгарское. Одно только уразумел я: всех татей не переловить в лесной чащобе. Особо тех, кто с дерев по нам стрелял. Попробуй сыщи их наверху, посреди хвои. Слыхал я, иной раз дома прямо в дуплах огромных вековых дубов строят. Да и ежели словишь этих татей, тотчас другие на их места явятся.

Он тяжко вздохнул, отпив из серебряной чары глоток душистого медового кваса.

– Что ж мы, выходит, всю жизнь будем за голью сей гоняться?! – с презрением прохрипел Глеб.

– Нет, брат. По-иному содеять надобно. Дороги строить будем прямоезжие, шляхи широкие до Суздаля, до Мурома, до булгар. Ну и охрану обозов, разумеется, наряжать. Вон как у Мономаховой дружины налажено.

–Что ты всё о Мономахе! Ворог он наш, отец вон сколько супротив его ратоборствовал!– зло отрезал Игорь.– И Киев занял он не по праву лествичному[48]. Дядька Давид да отец наш первыми опосля Святополка в очереди были!

– Оно так, только отец наш стар уже, нет у него сил с Мономахом и его сынами сладить. И вообще, братья, пути прямые, такие, чтоб меч в руци да вперёд, в таких хитрых делах не годятся. Это тебе не дорогу строить прямоезжую. Пути к власти земной – они извилисты.

Всеволод-Кирилл снова вздохнул.

Игорь, прикусив вислый ус, согласно кивнул, но затем резко вскинул взор на старшего брата и спросил:

– И что, думаешь, Кир, нам топерича деять? Как быть?

– Покуда под рукой Мономаховой ходить придётся, показывать, что заедин мы с ним. На поганых пойдём, ежели позовут, на враждебных Мономаху и его сынам князей. Дороги вот строить будем вместе, с татями воевать. А там и видно будет.

– У Мономаха сыны повсюду рассажены. Переяславль, Смоленск, Суздаль, Туровская земля. А у нас – одна Северянщина, – недовольно протянул Игорь. – Нас трое, да ещё Святослав, брат наш меньшой. Где мы вчетвером на таком клочке земли поместимся…

– Это покуда, повторю тебе. Хочешь большего – умей терпеть, Игорёха. Будет и на нашей стороне сила. Мы, князья Святославова корня, ещё себя покажем, поверь мне.

– Ещё скажи: молись пуще! – недовольно процедил Глеб.

–И это тоже. И людей церковных николи[49] не забывайте, братья. Кому серебра отсыпь, кому помоги храм обновить. Вон как отец наш выстроил в Вышгороде новую церковь. Нынче по весне собираются старшие князья перенести туда останки святых великомучеников Бориса и Глеба. С малого начинать надо. От малого же до великого путь хоть и извилист, да, может статься, не столь и долог.

– А что ты, Кир, великим считаешь? – спросил вдруг Игорь.

– Ну, для князя, такого, как мы с тобою, стол получить добрый, большой, богатый. Чтоб уважали тебя все соседи. И чтоб другие, малые владетели, под рукой твоей ходили. Чтоб боялись и в ноги кланялись. Иметь власть, такую, как у Мономаха сейчас.

– Говоришь ты хорошо, Кир. А как такого достичь? – Игорь уныло передёрнул плечами.

– Шаг за шагом надобно идти. Пусть медленно, постепенно.

– Тако и жизни не хватит, – продолжал сомневаться Игорь.

– То как знать. Неведомо, брат, грядущее. Но веровать в силы свои и в помощь Божью – надо. Иначе, воистину, ничего не добьёшься.

– И каков же он, шаг следующий? – Глеб презрительно усмехнулся. – Доколе нам Мономаху, сынам его и ратным людям угождать?!

–Ничто в призрачном нашем мире не вечно,– глухо отозвался Всеволод-Кирилл.– А о шагах в следующий раз с отцом вместе побаим. Давайте, братья, спать. Заутре путь нас сожидает долгий. Сперва – Дебрянск[50], затем – Новгород-Северский наш.

…Братья уже давно спали, а Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, всё смотрел в непроглядную ночную тьму.

Ведь Игорь в чём-то прав. Вот стукнул уже тридцать один год, а кто он таков, первенец князя Олега? Отца звали на Руси презрительно «Гореславич», памятуя, как наводил он поганых на землю Русскую. И это противное прозвище теперь и на них, сынах Ольговых, висит, как будто уже изначально они преступники какие.

В тридцать лет свои был уже единожды Всеволод-Кирилл женат. Супруга, двухродная племянница, дочь Николы Святоши, два лета назад ушла от него, постриглась в монахини. Детей от неё молодой князь не имел. Теперь стал задумываться он о новом браке, да всё никак не мог решить, как поступить. Игорь – тот женат давно на половчанке, дочери хана Аепы Гиргеневича, хотя деток от неё тоже не имеет. Зато у Глеба уже двое малых ребят, от греха с одной боярыней родились, растут в Стародубе.

У него, Всеволода-Кирилла, тоже есть полюбовница, боярыня замужняя, краса писаная. Но не отбирать же ему её у мужа и жениться! То – позор будет.

В последнее время, после роспуста[51], перестал молодой князь боярыню ту навещать. Возникла в голове у него одна мысль, но никого из братьев он в свои намерения до поры до времени посвящать не хотел.

Всеволод-Кирилл повернулся на лавке, устроился поудобней, закрыл глаза. И тотчас в памяти возник солнечный день, Киев, лестница витая, ведущая на хоры собора Софии. Он стоит, в праздничном кафтане, подпоясанном кушаком с золотыми нитями, в шапке горлатной[52], весь нарядный, возле высокого столпа. Навстречу ему, шелестя шёлком и парчой одежд, выплывают одна за другой княгини и княжны из Мономахова семейства.

Вот княгиня новгородская, свейка[53] Христина, жена старшего Мономахова сына, Мстислава, выступает вся во злате, лицо с алыми губами и коротким вздёрнутым носом густо набелено, щёки подрумянены. Не то чтоб красива, но настоящая княгиня, породистая, надменная, знающая себе цену. И две девочки-дочери в платьицах дорогого бархата спешат за ней следом, тихонько переговариваются, смеются.

Его сперва не заметили, но вот скользнули по нему любопытные серенькие глазки. Хороши обе девчушки, хоть и малы ещё совсем.