Ивор молча кивал, исподлобья глядя на твёрдое отцово лицо – лицо бывалого воина, за жизнь свою претерпевшего немало испытаний и бед.

Поведал отрок о встрече с сыновьями Олега, о разгроме татей. Не сказал только о Людомире, счёл, что не стоит более вспоминать о лихой разбойнице. Предвкушал молодец новые встречи и приключения. Хоть пока и не выходила красивая девица у него из головы, хоть и восхищался он втайне, положа руку на сердце, её лихой изворотливостью, но думалось, что новые впечатления со временем сотрут из его памяти этот яркий образ.

Тем часом Дмитр Иворович говорил:

– Со князем Ольгом давние мы недруги. Прегорд князь сей, жесток. Нет в нём ни чести, ни совести. Поганых половцев наводил не раз на землю Русскую. Сколько вдов, сирот крамолы его нескончаемые оставили, сколько люду безвинного он сгубил!

– Вот и на Чернигов тогда навёл он орды поганых! – с горестным вздохом промолвила боярыня Ольга. – Вся семья моя погибла! Отец, мать, сёстры! Сама я в полон попала, без малого год промаялась у солтана половецкого Арсланапы в рабынях. Отец ваш вместе с королевичем угорским Коломаном освободили меня, порубали половцев.

– Это тот Арсланапа, коего отец на Молочной в сече зарубил? – вопросил Ивор.

– Он самый. Ох и зверь же был!

– А князя Ольга в конце концов смирили мы. Затих он в своей Севере, – добавил воевода Дмитр. – Видно, кается в грехах. Церкви выстроил в Чернигове, в Вышгороде. Да иначе и быть не могло. Не дурак ить! Говоришь, сыны еговые вам по пути повстречались? Всеволод, Игорь, Глеб. Матушку их покойную знавал я. Красавица была княгиня Феофания Музалон. И добрая. Может, и сыны в неё…

– Старший, Всеволод-Кирилл, может статься. А Игорь со Глебом, думается, не прочь были саблями помахать и обоз наш перехватить, яко тати те же. А может, просто он умней, сей Кирилл. Кто ведает?

Ивор пожал плечами.

– Вот что тебе скажу, сыне. Еже когда с сими Ольговичами доведётся тебе повстречаться, осторожен будь. От лихих сих князьков Бог весть что ожидать мочно, – предостерёг молодого отрока отец.

Мать набожно закрестилась, зашептала молитву. На глазах у неё выступили слёзы, верно, вспоминала боярыня Ольга прежние свои беды.

…Отдохнув седьмицу, воротился Ивор в Киев. Продолжилась его служба в Мономаховой дружине.

Яркое весеннее солнце обливало светом обведённый сложной цепью бревенчатых крепостных стен город на холме над днепровской кручей. Зеленели луга и дубравы, за могучей рекой густые боры убегали вдаль, тёмной массой охватывая окоём. Голубела вода в низинах. Кончался апрель, под лучами солнца высыхали бурные ручьи, наступала пора цветения и благоухания, наполненная яркими красками оживающей после зимней спячки природы.

В Вышгород съезжались князья, бояре, воеводы, епископы, игумены монастырей. А уж простого люду было невесть сколько.

Всеволод-Кирилл и его братья во главе отряда вершников переправились через Днепр по совсем недавно возведённому по приказу Мономаха наплавному мосту.

«Удобно сделано, – рассуждал старший Ольгович, оглядывая крепкие дубовые мостовые строения. – Теперь по пути из Чернигова в Киев не надобно станет броды выискивать и перебираться вплавь».

Кроме того, устье Десны располагалось ниже моста, и поэтому отпадала нужда в дополнительной переправе с правого берега Десны на левый с неизбежными остановками и потерями времени.

В Вышгород они въехали с северной стороны. Миновав ещё одни ворота с крепостной стеной, Ольговичи и их спутники очутились в центре городского детинца, где светлела в красочном праздничном убранстве возведённая трудами их отца новая каменная церковь Святых Бориса и Глеба. Неподалёку от неё высилась старая одноглавая каменная церковь, в которой, собственно, и находились сейчас мощи святых.

Первоначально останки Бориса и Глеба были захоронены в ограде церкви Святого Василия, поставленной ещё при Владимире Святославиче. Но церковь сия сгорела во время одного из частых пожаров, и на месте её в княжение Ярослава Мудрого, примерно около 1021 года, возвели деревянный храм в честь святых, куда и были положены мощи. Позже князь Изяслав Ярославич велел соорудить каменную церковь. В неё в лето 1072-е с торжественностью перенесли гробы со святыми останками. Некоторое время спустя отец Олега, Святослав Ярославич, начал строить новый храм, большой, трехнефный[84], на восьми столпах. Строительство продолжилось и после скорой кончины Святослава, в княжение Всеволода Ярославича, отца Мономаха, но по окончании работ верх храма неожиданно обрушился, и восстанавливал его в последние годы уже на свои средства Олег.

Теперь, наконец, все работы в храме были завершены. На субботу, в первый день мая, было назначено освящение церкви. Затем предполагалось перенести в этот новый храм гробы с останками святых. Вот потому и спешили князья, бояре и иерархи церковные в Вышгород.

Ольговичи остановились в просторных хоромах старого тысяцкого[85] Микулы, но едва разместились князья в светлицах наверху, а их свита на нижнем жиле, как явился к Всеволоду-Кириллу некий монашек в чёрной рясе и плотно надвинутом на чело куколе.

– Игумен Григорий передать велел, княже! – С низким поклоном протянул монашек старшему Ольговичу свиток с восковой печатью.

Всеволод-Кирилл долго вчитывался в уставные строки письма. Наконец повернулся к стоявшему рядом Игорю и тихо спросил:

– Помнишь Горяя, сына боярыни Елены?

– Как не помнить. Вы, кажись, дружками с им были, не разлей вода.

– Дак вот. Ныне Горяй сей уж и не Горяй вовсе, но Григорий – игумен монастыря Святого Андрея в Киеве. Высоко взлетел соколик. Но нам, может статься, дружба прежняя пригодится, и не раз.

Всеволод-Кирилл привычно хитровато прищурился.

Игорь уныло передёрнул плечами, отмолвил:

– Я и не ведал, что в монахи Горяй подался.

– Давно уже то случилось. Как мать у него скончалась, царство ей небесное, так и ушёл он из мира. Ну да не шибко богата была покойная Елена. Вдовствовала, сребра не скопила, а то, что и было, прахом пошло. Войны, разоренья, набеги половецкие. Думаю, разумно поступил Григорий.

– А что в посланье-то? – полюбопытствовал Игорь.

– Да хочет он нас с тобою у себя видеть. Вот послал служку. Пишет, старую дружбу не забыл.

– Погоди, брат. Монастырь Андреевский – он ить Мономахов, родовой. Отец его, князь Всеволод Ярославич, сию обитель основал.

– Да, так, – Всеволод-Кирилл согласно кивнул. – Вот и думаю: не Мономах ли чрез Григория передать нам что хочет? Такое, чтоб прочие не слышали и не знали.

Игорь снова пожал плечами.

Мешкать братья не стали. Тотчас велели они гридням седлать коней и в скором времени выехали за ворота.

Медленно, важно вышагивали по дощатой улице холёные скакуны. Братья-князья и сопровождавшие их несколько гридней из свиты с любопытством озирались по сторонам. Вот старый каменный терем княгини Ольги, вот церкви, вот дома знатных горожан, вот сад и по соседству с ним ровная площадка с высокой башней-вежей. Видны были стены со стрельницами[86], дощатый мост через ров, строения посада. Невелик Вышгород, но торжище здесь большое, пристань широкая с ладьями у вымолов[87]. Город купцов, город ремесленников, северный оплот Киева.

Вершники остановились возле щедро украшенных резьбой трехъярусных епископских хором. На дворе перед всходом[88] стояли многочисленные возки, возле них сновали церковные служки, послушники, монахи в долгих рясах и скуфейках. Всё вокруг кружилось, вертелось, словно в потревоженном улье.

Монах провёл обоих князей по долгому переходу в один из покоев на втором жиле дома.

Навстречу им с лёгким поклоном вышел довольно молодой человек с короткой бородкой, на вид щуплый, тонкий в кости. Одеяние его – простая чёрная ряса – ничем не отличалось от монашеского, только на груди виднелся на серебряной цепи большой наперсный крест.