Олег это понимал, но порой до бешенства доводило его это собственное безвластие, собственная ничтожность.

Глухо кашлянув, он прохрипел, окидывая собравшихся упрямым взором обведённых красноватыми веками серых глаз:

– Чую, други, скоро настанет мой час. Вот и собрал вас, бояре черниговские, мужи набольшие и нарочитые. Четверо сынов у меня. И каждому из них даю я волость. Вы же поклянитесь, что волю мою впредь уважать будете и не оставите сынов моих без совета мудрого и помощи.

Застыли на лавках в ожидании сыновья Олега. Всеволод-Кирилл мрачно косил по сторонам, Игорь низил очи, Глеб выглядел равнодушным – видно, понимал, что многого сегодня не получит. Рядом с ними расположилась молодая жена Олега, половчанка, с девятилетним сыном Святославом. Старшие Ольговичи почти не обращали на неё внимания. Напротив них разместилась супруга Давида Святославича, княгиня Федосья, смуглолицая, моложавая, с двумя малолетними отпрысками – Владимиром и Изяславом. Со старшим из них, Владимиром, Всеволод-Кирилл, несмотря на разницу в летах, водил дружбу. Вместе княжьи сыновья выезжали на ловы в черниговские пущи, вместе выхаживали коней, причём Владимир всему учился у двоюродника. И надо сказать, Олег был немало рад этой тесной дружбе.

«Яко и мы с Давидкою. Николи не воевали, всегда соузились, а коли в чём согласия не имели, дак то по мелочам», – думал с удовлетворением северский князь.

Оборвав воцарившееся молчание, он положил на стол перед собой харатейный[81] свиток с серебряной печатью и торжественно промолвил:

– Сыну моему Всеволоду даю Новгород-Северский вместе с Рыльском и градами в Посемье. Старший он меж вами, сыны, потому слушайте его. Как помру я, будет он вам заместо отца. Второму сыну, Игорю, даю Трубчевск, Глебу – Стародуб. Молодшему сыну, Святославу, с матерью, княгиней моей, выделяю Курск. И да будет тако.

Ничего нового, по сути, в словах князя Олега не было. Просто постарался он, чувствуя скорое окончание земного пути, составить завещание, закрепив уже ранее определённые в уделы города харатейной грамотой со своей печатью.

После княжеский дьяк, разворачивая свиток, перечислял сёла и деревни, которые Олег передавал во владение своей княгине. И здесь ничего нового Всеволод-Кирилл не услыхал. Глянул на явно довольную мачеху, тотчас перевёл взор на тётку Федосью, чуть заметно кивнул головой юному Владимиру.

Вроде все остались довольны. Все, кроме Глеба, которого маленький Стародуб не особенно устраивал. Но возражать отцу он не стал. Решил позже перетолковать со Всеволодом-Кириллом. Воистину, отец не вечен, а после его кончины много что пересмотреть можно. И святой крест в сем деле мало что значит.

Епископ Феоктист принял крестное целование от княжичей и бояр, после чего Олег и Давид окончили совет.

Как только остались старшие князья в палате одни, Олег тихо, вполголоса сказал Давиду:

– Ты, брате, еже что, не позволяй, чтоб сынов моих кто обидел. Или чтоб они друг дружку тузить начали.

– Надеюсь, брате, не будет сего. И Святослава с матерью, полагаю, не обидят, – елейным голосом ответил ему князь Давид.

– Вроде Всеволод-Кирилл – парень неглупый. Но… кто ведает. Сам разумеешь, много вокруг сынов моих боярчат, отроков. Мало ли что. Сыщется ворон чёрный, накаркает беду, влезет в душу, нашепчет коварное. Иной раз ворона от орла и не отличишь.

Старый князь тяжело вздохнул.

Давид ушёл, а он долго ещё сидел посреди палаты, сомневался, тревожился, но и успокаивал себя мыслью: жили они со братьями без малого мирно два десятка лет, такожде станут и дети их жить. Это так, но хотелось… хотелось большего. Чтоб достигли сыны того, чего не возмог достичь он, Олег Святославич, немалое время пребывавший в шкуре изгоя. Вспоминал годы ссылки своей на острове Родос, отчаяние, которое охватывало его, потом чувство безнадёжности, тупого унылого безразличия, овладевшее им всецело, а после вдруг – новые надежды, приветливость императора Алексея Комнина, юная красавица жена, ромейская патрицианка Феофания Музалон, триумфальное возвращение в Тмутаракань на щите, несомом верными дружинниками, власть.

Была война за Чернигов, победы и поражения, надежда и беспомощность, снем в Любече, хитрости Мономаха, по сути, лишившие его великого стола киевского. Мономаха Олег и ненавидел, но и уважал. Понимал, что только упорство и решительность двухродного брата помогли установить на Русской земле покой и порядок, когда каждый из князей стал держать «вотчину свою». Собственно, держать сей порядок завещал он сегодня и своим сыновьям.

Сыновья… Покойная Феофания так любила своих чад – и Всеволода, и Игоря, и Глеба. А он… не успел оглянуться, как выросли сыны. Старший, Всеволод-Кирилл, вроде послушен, внимателен, тих… Но, как и мать его, молчалив, прежде чем что сказать, подумает. Рассудителен, иногда излишне.

А может, так и надо. Да, верно, тако.

Честно говоря, на Всеволода-Кирилла и возлагал сейчас Олег главные надежды.

Как-то постепенно угасла в исстрадавшейся душе князя Олега тревога. Почему-то стало ему спокойно, по крайней мере за этого сына.

Медленно встал старый князь со стольца и, сильно сгорбившись, зашагал, опираясь на посох, к двери.

Мерцали в палате свечи, отбрасывая тени на сухощавое, изборождённое морщинами лицо.

В Киеве Ивор задержался только на пару дней. За долгое время пребывания в Залесье сильно соскучившись по родным, отрок отпросился у воеводы и, оседлав скакуна, стрелой помчался в загородное село, где обретались его отец и мать. Путь был недолог и хорошо известен Ивору. Почитай, едва ли не каждую тропинку, каждое дерево в окрестном лесу знал он с раннего детства. В скором времени он уже привязывал к коновязи скакуна, ударял кулаком в высоченные ворота и слышал с радостным стуком в сердце громкий голос матери, боярыни Ольги, лай собак и торопливые шаги.

И вот он уже сидит за широким столом в горнице. Напротив него – отец, воевода Дмитр, высокий худощавый пожилой человек с окладистой бородой и живым взглядом тёмно-серых очей.

Ивор долго и обстоятельно рассказывал о Суздале, Ростове, о новом городе Владимире, заложенном несколько лет назад по указанию Владимира Мономаха на крутом берегу речки Клязьмы.

– Полнится Залесская Русь людом. Есть и ремественники добрые, и пахари, и купцы. Земля там добрая, урожаи богатые собирают всякое лето. А окрест – леса, больше ель да сосна. От степи, от половцев далече. И жизнь, мне думается, спокойней, чем тут у нас, – рассказывал Ивор.

Боярыня Ольга сидела рядом с супругом, слушала первенца своего со вниманием, подперев румяную щёку кулачком.

Возле отрока пристроились две младшие сестрёнки, Татьяна и Евфимия, обе светленькие, в мать, с туго заплетёнными косичками. Сёстрам Ивор привёз подарки – деревянные куклы, обряженные в разноцветные платьица из лоскутьев. Малышки подаркам были весьма рады и весело шептались между собой, то и дело прикрывая ладошками рот, чтобы не засмеяться. Татьяне ныне исполнилось девять лет, Евфимии – и вовсе пять.

Старый воевода Дмитр, выслушав долгое повествование Ивора о поездке, промолвил:

–Рад, сыне, что обвыкся ты на службе княжой. Тако и нать[82]. А я вот стар стал, ноют раны старые, спину почасту ломит. По осени на охоту ходил, зайцев да уток стреляли с боярином Станиславом. После сего вот и разболелись кости. Потому более в тереме сижу, редко в последнее время куда выезжаю. Ну, если князь токмо пошлёт когда за какой надобностью. Нынче по весне велел князь Владимир возле Вышгорода[83] мост возводить наплавной на левый берег днепровский. С ентого, говорит, начнём дело большое. Дорогу будем чрез Черниговщину и леса вятские торить. Чтоб без опаски в Залесье ездить. А то, сам ведаешь, татьба, разбой на путях. Тако вот, сыне. Мне, чую, далеко от дома не отъехать, ну а ты уж сему делу доброму послужи.